Очень трудно сказать однозначно. Вознесенский вообще не ученик ничей, он ученик Пастернака и продолжатель его в христианском смысле. В том смысле, что он больше интересовался темой смерти и воскресения, утраты — «все утратить, все сжечь, все раздать» — интересовался этим больше, чем любым другим позитивом, условно говоря. Он был именно ученик Пастернака психологически, а не технически. Что касается формы — не знаю, трудно сказать. Мне кажется, его форма вообще в достаточной степени оригинальна, уж если на то пошло, он учился многому у западной поэзии. Очаровательного кирсановского штукарства я у него почти не нахожу. Ну разве что в «изопах», «Опытах изобразительной поэзии». Вознесенский же совсем не экспериментатор. Рифма его, как он сам говорил, ассонансная, рассчитанная на площадь, на публичное чтение, но никакого принципиального новаторства в его рифме нет.
У Маяковского он учился в наименьшей степени, может быть, такой чеканности формул, формулировок. Но Вознесенский же совсем не ритор. Он не так уж много дал определений и формул. Его попытки давать формулы, типа там «все прогрессы реакционны, если рушится человек», как раз не приживаются, и они не очень удачны. Он, скорее, поэт настроения. И не зря самые удачные тексты Вознесенского и всенародно любимые — это хиты из «Юноны и Авось», и прежде всего, «Ты меня на рассвете разбудишь», которая ему, кстати, приснилась. В чем он честно признавался.
Вот это интересно, что у Кирсанова преобладает риторика, и в «Поэме поэтов», и даже в поразительной, гениальной «Твоей поэме», написанной на смерть Клавдии, жены, действительно, рано умершей от чахотки. Во всех своих вещах Кирсанов идет от слова, если угодно. А Вознесенский — почти везде от звука, от настроения. Вознесенский — такой же лирик par excellence, и в этом смысле он истинный Пастернак. Он дружил с Крученых, дружил с Асеевым (Асеев тоже считал себя лириком), но, по большому счету, его можно называть авангардистом. И он сам говорил, что авангард — самое живое, что есть в искусстве XX века. Но я помню, как нам Богомолов сказал: «Вознесенский мог казаться авангардистом разве что на фоне Фатьянова». Это очень глубокое и верное определение, потому что Вознесенский очень простой и — простите меня за ужасное слово, применительно к поэзии,— душевный. Его интересуют преимущественно движения души. «Не возвращайтесь к былым возлюбленным», или «Пожар в архитектурном…», да и, кстати, все обращения к Политехническому тоже, «Прощание с Политехническим…». Он же интуит, он руководствуется чувством. Лучшие его стихи, лучшие поэмы — они совсем не интеллектуальные.
У него не было этого холодного ума. Он был очень умным человеком, конечно. Он понимал, как делать стихи, но делал на чистой интуиции. Он как бы выпевается, такая птица певчая. И, мне кажется, лучшие его стихи собраны в сборнике «Соблазн». И «Уездная хроника» там, её иногда ещё называют «Судебная хроника». И тоже это такая лирика волшебная.
Мы с другом шли. За вывескою «Хлеб»
Ущелье выло, как депо судеб.
[…]
И пузыри земли,
Я уточнил бы — пузыри асфальта —
Нам попадаясь, клянчили на банку.
— Ты помнишь Анечку–официантку?
