Кстати, тут ещё хороший вопрос, что многие из этих авторов потом оказались сталинистами. Ну, знаете, сейчас и Пастернака зачисляют в сталинисты за фразу: «Нами правил безумец и убийца, а теперь правит дурак и свинья» (имея в виду Хрущёва). Я могу вам объяснить, Саша, этот феномен, хотя я думаю, что вы сами его понимаете лучше меня.
В чём проблема? Эти люди соотносили себя со Сталиным и видели себя как бы вторым полюсом. По-пастернаковски говоря: «Он верит в знанье друг о друге предельно крайних двух начал». Они были предельно крайними началами. Быть противником Сталина лестно, потому что перед нами явление масштабное, враг довольно опасный — хотя бы по масштабам власти, если не по масштабам личности. Поэтому и Симонов в книге «Глазами человека моего поколения», и Бондарев в последних своих сочинениях — они ностальгируют, конечно, по роли художника при Сталине. Потому что при Сталине художник рискует ежесекундно, но может быть и вознесён, и к нему прислушиваются, и он, по крайней мере, стоит на котурнах, а в последующие эпохи и роль власти, и роль художника в обществе падает в значительной степени. Вот почему столь многие классики становятся абсолютно тоталитарными по своей природе. Вот почему Пушкин с досадой смотрит на Соединённые Штаты в заметке о Северо-Американских Соединённых Штатах, потому что демократия подвергает сомнению, подрывает основы его веры в духовный аристократизм, демократия смертельно опасна для аристократизма. Боюсь, что здесь тот же самый конфликт.
Какие книги на меня повлияли в этом смысле? Знаете, могу вам сказать, могу. Это книги сталинской эпохи. Это учебник литературы для старших классов, который у матери сохранился, я его прочёл (там, где Сталин назван «предобрым отцом»). Биография Сталина у нас сохранилась времён культа, чудовищная абсолютно!
И потом, на меня очень сильно подействовал в двенадцать лет прочитанный сборник «Против безыдейности в литературе». Он стоял в кабинете истории. И спасибо любимому историку Николаю Львовичу Страхову (с которым мы теперь опять коллеги, он скоро приступит к работе в нашей школе), Страхов мне разрешил этот сборник взять. Он тоже тогда не был тем знаменитым историком, которым стал впоследствии, а был очень молодой человек по кличке Гвоздь, потому что он был тощий очень, и формулы его вбивались, как гвоздь в стену. Я говорю: «А можно я возьму эту книжку?» Он говорит: «Да ладно, бери». И я взял и там прочёл Жданова, постановление и доклад. И там были ахматовские стихи. У нас дома ахматовского сборника не было, а были переписанные от руки стихотворения. И знаете, на меня так подействовали эти стихи и их шельмование! А я уже знал тогда и «Мужество». И когда я читал, что Ахматова в годы войны «игнорировала борьбу своего народа», я уже понимал, что это ложь.
В общем, самое большое влияние на мою антисталинистскую концепцию, конечно, оказал сборник «Против безыдейности в литературе» 1947 года, я ознакомился с материалами непосредственно. Романа Бондарева «Тишина», кстати, мне всегда казался лучшим его произведением. Но Бондарев — это всё-таки не бог весть какой писатель, были тексты и посильнее. Я помню, что «Битва в пути», вовремя прочитанная, на меня подействовала очень интересно. Вы же помните, какой сценой начинается роман. Не будем уточнять.
