Я быстро засыпал, поэтому много я выпить не мог практически никогда. Что пили? Да то, что и все. Понимаете, когда мне было 18–25… То есть армейский период я не беру, в это время я не пил, но с 21 года, когда я вернулся в редакцию «Собеседника» и довольно интенсивно поучаствовал в тогдашнем журналистском быте, тогда ещё пили довольно много, и много общались. Понимаете, засиживались в редакции, собирались, спорили. Тогда была совершенно естественная вещь — пойти в ближайший магазин (он находился на Савёловском, на Савеле), купить то, что было, и под это «было» спорить, разговаривать, общаться. У нас была довольно пьющая в этом смысле компания и довольно пьющая редакция — что, впрочем, не мешало ей быть довольно мобильной и остроумной.
Сейчас почему-то (кстати, странная вещь) у людей напрочь отбило желание общаться. Вот что меня очень неприятно поразило? Вот были похороны Матвеевой. Была гражданская панихида в Малом зале ЦДЛ. Ну, до этого, понятное дело, было отпевание в храме Космы и Дамиана, где было замечательное слово священника, и священник этот замечательный. Замечательно было там по атмосфере и по состоянию людей, которые собрались её проводить.
А вот когда началась гражданская панихида, когда представитель почвенного лагеря заговорил с какой-то страшной злобой, с каким-то постоянным поиском врагов — это совершенно было неуместным на похоронах, но он начал громить либералов и говорить: «Как закономерно, что Матвеева пришла в редакцию «Нашего современника». Ну, я не обсуждаю чужое поведение на похоронах, но это было как-то очень кричаще во всех отношениях.
И вот на что я обратил внимание. Собрались люди, которые не первый год друг друга знали: Долина, которая очень много сделала для того, чтобы Матвееву проводить достойно, Ким, который очень много ей помогал при жизни, Каримов, который знал её тоже многие годы и популяризовал её творчество. В общем, очень много достойных там было людей. Митяев Олег. И вот после того, как закончилось это, мы все не ощутили (говорю за себя, во всяком случае) ни малейшего желания остаться, выпить, помянуть, поговорить. Как-то этого не было совсем. И если бы даже там были организовано какое-то застолье, нам не о чем было бы говорить. Вот это страшное ощущение.
Понимаете, сейчас если люди выпивают… Я не пью очень давно, к сожалению или к счастью, но если люди выпивают, мне кажется, им сейчас совершенно не о чем говорить. Начинается сразу какое-то дикое выяснение отношений или осознание полной некоммуникабельности, какого-то полного отсутствия единства. И всё-таки человек пьёт же не только с горя. Если вспоминать Матвееву:
На том подворье скрипочка пиликает,
Она сердца забытые тревожит.
Кто пьёт без горя, тот его накликает.
Кто пьёт от горя, тот его умножит.
Но всё-таки люди же собираются… Но дальше там же есть продолжение:
Но если видишь — выпить хочет кто-то,
Притом моряк, притом душа морская,—
То как-то сразу петь, играть охота
И веселиться, деньги презирая.
Это песня такого бродячего музыканта из «Предсказания Эгля». Как-то действительно хочется, понимаете, иногда просто использовать водку как смазочный материал в общении. Но сейчас нет этого желания, нет желания общаться. Почему? Может быть, мы действительно стали принадлежать все к совершенно разным мирам. А может быть (и вот это, наверное, самое главное), сейчас всё-таки время сосредоточения, какого-то одинокого понимания.
А время коллективных общений, выездов, разговоров, мне кажется, ушло. И это очень плохой признак. Это признак и благородный вроде, и красивый. Да, одиночество — хорошее состояние, но это состояние довольно мучительное. Я много раз отвечал на вопрос: что мне кажется жизненным успехом? Я знаю один показатель жизненного успеха — это если человек спит не один. Ну, собственно, Юнна Мориц давно сформировала «Большой секрет для маленькой компании»: «Ах, было б только с кем поговорить». Но поговорить-то — не важно. Важно, чтобы был человек, который тебя поймёт, который тебя не продаст. Мне кажется, сейчас этого почти не стало. А вот тогда в «Собеседнике» это было, и я очень любил это время.
