Паланик, конечно, из них из всех — из тех, кто был перечислен,— это наиболее серьёзный автор, автор того же уровня, что Брет Истон Эллис. Он… Как бы высказать? Он, конечно, графоман — в том смысле, что он дилетант, у него очень плохо с чувством меры. Но талант и чувство меры — как вы знаете, в общем, вещи иногда несовместные. Когда-то Сорокин сказал: «Пелевин — это марихуана, а я — Кокаин». Конечно, Паланик — это тяжёлый наркотик. И при всей избыточности и чрезмерности его всё-таки какие-то иррациональные точные вещи, объясняющие тайну бытия, он чувствует — или не объясняющие, но указывающие на тайну бытия, скажем так.
Я редко цитирую свои удачные какие-то ответы (они редко бывают удачными на самом деле), но вот меня как-то в Екатеринбурге спросили: «Чем отличается гений от таланта?» Различие очень простое. Когда вы читаете талантливого писателя, вы говорите: «Ах, как верно! Всё узнаю. Всегда так и думал». А когда вы читаете гения, вы говорите: «Ах, как верно! Всё узнаю. Никогда бы так не сказал, никогда бы не сформулировал!» То есть гений формулирует то, что вы всегда знали, но боялись сказать. Вот это разница. Талант формулирует просто то, что вы всегда знали, то, что Георгий Иванов называет «умиротворяющей лаской банальности», а гений — то, что вы знали и боялись сказать. Вот Паланик — я не скажу, что он гений, но он понимает какие-то тайные бездны, ямы человеческой натуры. Хантер Томпсон — по-моему, нет. Ирвин Уэлш — точно нет. Ирвин Уэлш — это такая довольно слабая кислота. Хотя он, безусловно, талантливый человек.
"Он, конечно, графоман — в том смысле, что он дилетант, у него очень плохо с чувством меры."
С таким тезисом можно спорить — и довольно предметно. Во-первых, называть Чак Паланик дилетантом трудно хотя бы потому, что у него есть узнаваемый авторский стиль, который последовательно работает на его темы: отчуждение, кризис идентичности, потребительство. Его тексты намеренно «рубленые», с повторами и мантрообразными фразами — это не отсутствие меры, а выбранный приём, создающий эффект навязчивости и давления. Во-вторых, «чувство меры» — категория субъективная. То, что одному читателю кажется перегруженностью (насилие, шок-контент, гиперболы), другому воспринимается как способ довести идею до предела и тем самым вскрыть её. Например, его "Бойцовский клуб" как раз строится на постепенном радикализме — и его трудно представить «умереннее» без потери смысла. В-третьих, Паланик часто работает в традиции литературного минимализма и «грязного реализма», где экономия выразительных средств сочетается с предельной концентрацией тем. Повторы, короткие главы, почти сценарная подача — это техника, а не признак графомании. Наконец, графомания обычно предполагает отсутствие отбора и редакторской дисциплины. Но тексты Паланика, при всей их провокационности, достаточно точно сконструированы: у него есть ритм, композиционные крючки, повторяющиеся мотивы, которые возвращаются в ключевые моменты. Можно не любить его эстетику — это нормально. Но сводить её к «дилетантизму» — упрощение, которое игнорирует сознательность его художественных решений.