Понимаете, хорошая литература не бывает объективна. Во всяком случае, объективность не входит в число ее достоинств. Это написано с любовью, а любовь всегда пристрастна. Да, Лидия Корнеевна была из тех людей, которые будут нести любимого поэта на Голгофу хоть на руках, но стоит ему шаг ступить в сторону, оступиться, – не простят ему этого. «Немезида Чуковская» – ласково называла ее Габбе. Она человек нравственно бескомпромиссный, огромной нравственной силы, большой литературной одаренности.
Ахматова в ее записках выглядит, конечно, более обаятельно, чем сама Лидия Корнеевна. Но дело в том, что Христос в воспоминаниях апостолов тоже ведь получился более обаятельным, чем апостолы. Именно потому, что апостолы такие правильные, такие моральные, а Христос может правила не соблюдать. Он бог, Господь. То есть господин. И Ахматова тоже может позволить себе не соблюдать морали, в том числе – в отношениях с Лидией Корнеевной.
Это очень горькая книга, потому что Ахматова вела себя по отношению к Чуковской небезупречно. Она вела себя сложно, скажем так. Но ведь Чуковская своей правильностью могла ее утомлять. Я уж не говорю о том, что Чуковская иногда не удерживается (и это очень хорошо, ей придыхание не свойственно) от того, чтобы предъявлять своим кумирам в том числе моральные требования. И Пастернак не во всем ее устраивает, и Лидия Корнеевна ему делала некоторые замечания – и вслух, и в дневнике. И с Ахматовой у нее тоже есть серьезные расхождения.
Все равно эта книга – лучший памятник Ахматовой. Понимаете, этот как Нагибин писал об Ахмадулиной. Он опубликовал при жизни дневник, где она названа Геллой. Очень прозрачно, но все понятно. И там про нее сказаны очень жестокие вещи, а они все тогда были живы: первый муж Ахмадулиной (Евтушенко), второй муж (Нагибин) и сама Ахмадулина. И вот Евтушенко в книге «Не умирай прежде смерти» вспоминает их роман. И там Ахмадулина описана несколько слащаво, и он напирает на свою вину. А Нагибин пишет хлестко, наотмашь, с предельной честностью, со злобой настоящей любви. И все равно она выходит у него очаровательной, невыносимой, но очаровательной.
Я вообще против того, чтобы идеализировать кумира. Я вообще за то, чтобы писать о нем с максимальной честностью. Это не каждый может себе позволить. Но истинная любовь не знает ограничений. Лучшие мемуары о Заболоцком написала Наталья Роскина, которая его любила, боготворила, хотя вслух об этом никогда не говорила и этого не показывала. Но он был явлением столь значительным, главным, что было в ее жизни. В мемуарах «Четыре главы» образ Ахматовой даже несколько идеализирован. А про Заболоцкого сказано ужасное: сказано, что «ничего ужасного я о нем не пересказываю, а могла бы». Но все равно, какой бы он ни был, он был гений. И очарование гения исходит от этого текста, даже когда мы узнаем оттуда о Заболоцком какие-то неприятные вещи. Например, о том, как Заболоцкий говорил Наталье Роскиной, своей второй жене: «А вот для Кати, Катерины Ивановны, каждое мое стихотворение было как воскресение».
Понятно, что не воскресение ее, а воскресение его, потому что он постепенно воскресал от всего того, что случилось с ним. Да, наверное, Катерина Ивановна больше уважала Заболоцкого и боготворила его. Да, наверное, Роскина была женщиной более молодой и язвительной, насмешливой. И она не так, наверное, преклонялась перед ним. Но все, что там о Заболоцком сказано, дышит одним ощущением: передо мной – великое, сложное, грандиозное явление. «И для того, чтобы быть рядом с этим явлением, я готова терпеть многое». Да, это такое ощущение.
Я никогда не забуду эту сцену – мы ее пересказывали, когда говорили недавно о Заболоцком. Когда он делает ей предложение в ЦДЛ, это же потрясающая вещь!
