Графоман – это совершенно не бездарность, это не синонимы. По Витгенштейну, слово есть его употребление в языке. Называть человека графоманом, на мой взгляд, несправедливо. Графоманом, этой высокой клички, этого высокого звания, подчеркиваю, достоин только тот, у кого действительно есть мания писать и невозможность, неспособность не писать. Я, так сказать, считал и буду считать всегда, что для настоящего поэта, для писателя состояние неписания является мучительным. Мандельштам это называл «удушьем». Нужно постоянно испытывать это веллеровское (всегда ссылаюсь на эту формулу).
Мне присуще такое чувство, как художник, лишенный красок или холста, испытывает физиологическую тоску по ним, так и я, когда долго не пишу, испытываю физиологическую тоску по процессу письма, потому что это мой процесс думания. У одних артикуляционное мышление (как называл это Гинзбург), они говорят в этом процессе, соображают. У меня мышление от руки: когда я пишу, я формулирую. А когда я не формулирую, я не понимаю: я живу в каком-то процессе, потоке, как это сейчас называется, я не осознаю, я плыву по течению. Чтобы понять, что происходит, мне надо начать писать – это моя медитация, мой способ сосредоточиться. Это единственный доступный мне способ диалога с собой.
Поэтому я предпочитаю писать и пишу постоянно. Это не графомания. Потому что графоман – это человек, рассчитывающий получить от этого или славу, или деньги, или обратить общественное внимание на себя. Для меня – ничего не сделаешь – это способ диалога с собой, это способ разговора с собой. Другого у меня нет. А графоман в 90 случаев из 100 – это такой способ самоутверждения.
