Ну, видите, Лев Гумилев был изувеченный человек, искалеченный и лагерями, и собственно предыдущей жизнью, и арестом ещё в тридцать пятом году, когда его вытащили чудом благодаря Правдухину и благодаря переданному Ахматовой письму в Кремль, ну и благодаря самой Ахматовой, конечно, в первую очередь. Он считал, что мать делает недостаточно для его освобождения. Больной измученный сломанный человек. К тому же ему нашептали. Всегда были люди, которые пытались её поссорить с сыном. Нашептывали ей, нашептывали ему. А под конец его к ней просто не пускали. Он же собирался прийти в больницу в последний раз во время инфаркта, по-моему, третьего, шестьдесят пятого года, он пытался прийти, но его не пустили — тоже какие-то недоброжелатели встали. Она-то готова была с ним помириться. И вообще она была добрый человек, сколько бы о ней ни писали гадостей. Я думаю, что с его стороны… Ну, там у него вообще бывали истерики целые на эту тему. Он преувеличивал её влияние, значение. Он считал, что мать могла выхлопотать ему освобождение. Он же вышел позже всех, уже в пятьдесят шестом году — уже, насколько я помню, прямо или во время XX съезда, или даже после него.
Там история в том была, что его, в отличие от Пунина, которого уже чуть было не выпустили… Пунин же умер за неделю до освобождения в лагере в Абези. Одна из самых страшных и трагических историй. Он умер от разрыва сердца, когда ему сообщили, что он через неделю выйдет. Ну, он вообще был обречен, Пунин был очень стар и болен. Что касается Левы, то, видимо, его, в отличие от Пунина, считали реально в чем-то виноватым, считали антисоветчиком, считали, что он придерживается немарксистских взглядов и так далее. Я не думаю, что отношения Ахматовой с Исайей Берлиным сыграли тут какую-то роль, хотя она считала, что арест Левы — это месть за Берлина, как и вся кампания травли. «Но мы с ним такое заслужим, что случится Двадцатый Век».
Мне кажется, что Ахматова была более права в своей оценке ситуации, когда говорила, что она для освобождения Левы пожертвовала своим именем. Ахматова — человек безупречно чистого имени — вынуждена была написать свой цикл «Слава миру!», который за нее ещё правили, потому что она не умела писать против воли. И этот цикл, конечно, её имени сильно повредил. Все понимали, что она должна это сделать. Ну, посмотрите, на какие унижения она шла. Английским студентам она сказала, что она совершенно согласна с постановлением. Уже это было не при Сталине, уже это был пятьдесят четвертый год. Зощенко сказал, что он оклеветан и ошельмован. Ахматова сказала, что она совершенно согласна. На такие унижения она шла страшные — и все ради Левы. За себя-то она уже могла, собственно, не беспокоиться, но для того, чтобы он быстрее вышел, она изображала всемирно лояльность. Ну, все-таки действительно написать стихи «Слава миру!» — это пожертвовать таким именем, каких мало было, таким чистым. Так что я не думаю, что Лев Николаевич в этом смысле был прав. Прости меня, Господи! Я не берусь судить и не знаю, кто может его судить, но все-таки в отношениях их с матерью что-то было очень сильно не так. Ну а редко бывает вообще все так.
