Войти на БыковФМ через
Закрыть

Знали ли вы, что Либер — одно из имен Вакха, и либерализм является синонимом вакханалии?

Дмитрий Быков
>250

Я ценю вашу шутку. Вообще-то да, Либер — это действительно римское имя Диониса, но вакханалия — это вовсе не разгул. Это вы судите о вакханалии, опять-таки, по употреблению слова в языке. Вакханалия в античном смысле — это то, что описано у Пастернака в известной последней его маленькой поэме «Вакханалия» — именно мистическое действо. Ведь то, что происходит в «Вакханалии» Пастернака: там не едят и не пьют — там происходит любовь, влюбленность, отчасти вдохновленная просмотром «Марии Стюарт»:

Но для первой же юбки
Он порвет повода,
И какие поступки
Совершит он тогда!

И потом прошло ночное торжество. Совершенно гениальная поэма, на мой взгляд. Очень влиятельная, колоссально повлиявшая на употребление двустопного анапеста во всей русской литературе. Я думаю, что двустопный анапест в русской поэзии — это два стихотворения: «Я убит подо Ржевом» и «Вакханалия» Пастернака. Ими задан семантический ореол, в рамках которого потом появились и «На Васильевский остров я приду умирать», и «Сколько неба и снега у ростральных колонн», и «Я, как прочие дети, уплатил пятачок», и слепаковские двустопные анапесты, весьма многочисленные.

Весь семантический ореол этого метра, который, конечно, Кушнер совершенно справедливо возводит к стихотворению Анненского «Полюбил бы я зиму, да обуза тяжка». Да, это гениальное стихотворение. «Этот мартовский серый и заплаканный лед». Да, пожалуй, оттуда. Всего три стихотворения — Анненский, «Я убит подо Ржевом» и «Вакханалия».

Так вот возвращаясь к вакханалии. Это мистические мероприятия, конечно (если это можно назвать мероприятием). Это не пьяный разгул, это не оргия. Или оргия, опять-таки, в античном в смысле. Это что-то, скорее похожее на камлание. Камлание, скажем, у хлыстов, когда им кажется, что на них снисходит дух святой, и они выкрикивают какие-то непонятные вещи. Такое же камлание у скопцов описано очень страшно у Мережковского во второй трилогии. То есть это такой способ стяжания святого духа путем кружений, камланий, иногда алкоголя.

Вакханалии в Риме были запрещены именно потому, что сугубо рациональный, я бы сказал, сугубо прямолинейный Рим очень не любил вот таких заигрываний с подсознанием. Когда Юлия Латынина говорит вам, что Рим был абсолютно веротерпим, вы не совсем верьте. Нашли же табличку, где вакханалии Сенатом запрещаются — кажется, 168 года до нашей эры. Почему я знаю — потому что я о пастернаковской «Вакханалии» много писал.

Вакханалия — это не разгул. Точно так же и либерализм — это не разгул. Либерализм и Либер не имеют друг к другу никакого отношения. Понимание либерализма как оргии — это глупости. Либерализм — это тоже мистическая вещь. Это соотнесение себя с небесными образцами, с образом Божиим. Потому что свобода — это не вседозволенность. Свобода* — это божественный закон, к которому вы таким образом приближаетесь.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Не кажется ли вам, что Хемингуэй получил Нобелевскую премию за повесть «Старик и море» заслужено, а Пастернак за роман «Доктора Живаго» — нет?

«Доктор Живаго» — это «не плохая литература, а другая литература». Пользуюсь замечательным выражением блестящего филолога Игоря Николаевича Сухих. Он правильно пишет: «Подходить к «Доктору» с критериями традиционной прозы довольно смешно. «Доктор» — символистский роман».

Что касается «Старика и море». Ну, понимаете, «Старик и море» — замечательная повесть. И даже я склоняюсь к мысли, что это лучший текст Хемингуэя вообще, потому что все остальное (ну, может, ещё «Иметь и не иметь») сейчас считается как просто понтистые, какие-то подростковые сочинения. Но при всем при этом это просто… Жанр-то тот же самый — символистский роман. И «Старик и море» — это наш ответ Мелвиллу. А…

Что имеет в виду Пастернак когда говорит, что при взгляде на историю кажется, что идеализм существует только для того, чтобы его отрицали?

А что хочет сказать Пастернак? Пастернак говорит о Zeitgeist, о духе времени, о гегелевском понимании истории, о том, что сколько бы ни отрицали наличия в истории некоего смысла, сюжета, наглядности, история как раз очень любит наглядность, она поразительно наглядна, особенно в России. И тут происходят почти текстуальные совпадения. В этом смысле да, идеалистическая концепция истории, сколько бы её ни отрицали, Пастернаку представляется верной, и я с этим солидарен. Понимаете, для меня история хотя и не наука, она слишком зависит от интерпретации, наука — это источниковедение, условно говоря, история слишком лишена предсказательной функции и так далее. Но если рассматривать историю как…

Можно ли выделить в отдельную сюжетную линию о поисках выхода в загробный мир у Владимира Набокова и Бориса Пастернака?

Это вопрос справедливый в том смысле, что действительно для Набокова религиозность очень органична, очень естественна. Иное дело, что он не дает ей проникать непосредственно в художественный текст, видимо, числя её по разряду идеологии. А идеология, с его точки зрения, всегда мешает чистой художественности.

Значит, наверное, и Набоков, и Пастернак действительно много сил тратят на то, чтобы заглянуть по ту сторону. Но все-таки у Пастернака это более, что ли, в ортодоксальных формах все происходит. Потому что религиозность Набокова — чисто эстетическая. В «Ultima Thule», конечно, есть тема, которая явилась Фальтеру, явление, которое получил Фальтер,— это не просто возможность…

Почему Набоков, прекрасно понимая, в каком положении находится Пастернак в СССР, продолжал уничижительно отзываться о романе?

Набоков и Вера совершенно ничего не понимали в реальном положении Пастернака. Они додумывались до того, что публикация «Доктора Живаго» за границей — это спецоперация по привлечению в СССР добротной иностранной валюты. Точно так же, как сегодня многие, в том числе Иван Толстой, акцентируют участие ЦРУ — спецоперацию ЦРУ в получении Пастернаком Нобелевской премии. Флейшман там возражает. Я не буду расставлять никаких акцентов в этом споре, но я уверен, что Пастернак получил бы Нобеля из без ЦРУ, прежде всего потому, что Россия в этот момент в центре внимания мира. Но, как мне представляется, сама идея, что «Доктор Живаго» мог быть спецоперацией властей просто продиктована тоской по поводу того,…

Что хотел Марлен Хуциев рассказать о Пушкине? Почему этот замысел не воплотился?

Я бы дорого дал, чтобы прочитать этот кинороман полностью, отрывки из него когда-то печатались в неделе. И это была хорошая история. Видите, дело в том, что хорошей книги о Пушкине (кроме, может быть, гершензоновской «Мудрости Пушкина», да и то она далеко не универсальна) у нас нет, не получилось ни у Ходасевича, ни у Тынянова. Они, кстати, друг друга терпеть не могли. Может быть, только целостная, восстановленная русская культура могла бы Пушкина целиком осмылить. А в расколотом состоянии Пушкина уже как-то и не поймешь: ведь это как в финале у Хуциева в «Бесконечности», когда герой в молодости и герой в зрелости идут по берегам реки. Сначала ещё могут друг друга коснуться, а потом эта река все шире, и…

Кто является важнейшими авторами в русской поэзии, без вклада которых нельзя воспринять поэзию в целом?

Ну по моим ощущениям, такие авторы в российской литературе — это все очень субъективно. Я помню, как с Шефнером мне посчастливилось разговаривать, он считал, что Бенедиктов очень сильно изменил русскую поэзию, расширил её словарь, и золотая линия русской поэзии проходит через него.

Но я считаю, что главные авторы, помимо Пушкина, который бесспорен — это, конечно, Некрасов, Блок, Маяковский, Заболоцкий, Пастернак. А дальше я затрудняюсь с определением, потому что это все близко очень, но я не вижу дальше поэта, который бы обозначил свою тему — тему, которой до него и без него не было бы. Есть такое мнение, что Хлебников. Хлебников, наверное, да, в том смысле, что очень многими подхвачены его…

Как вы отличаете хороший перевод?

Видите ли, если переводчик старается «переиродить Ирода» (транслируя старое выражение Шекспира), я это всегда чувствую. Не буду называть имён, но это всегда понятно. Если переводчик разбивается в лепёшку, чтобы его не было видно, а видно было автора, как делает Голышев,— вот это, по-моему, идеально. Как делал Владимир Харитонов — изумительный переводчик, в частности Фицджеральда. Как делал это, например, Стенич. Мне кажется, что это высокая, жертвенная профессия — вложиться в перевод так, чтобы видно было автора. Блистательным переводчиком в частности был Иван Киуру, когда он переводил Тудора Аргези. Аргези — очень трудный автор для перевода (я подстрочники-то видел).…