Нет. Понимаете, тогда приходится признать, что Цезарь был шизофреником, делающим 7 дел одновременно. Просто это разные — не знаю, насколько это корректное определение — не то, чтобы разные участки мозга, но разные участки сознания, разные куски сознания за это отвечают.
Поскольку я школьный учитель, поэтому я всё-таки какими-то азами профессии владею. Школьный учитель ведь должен уметь одновременно и развлекать класс, и заклинать его, как факир заклинает кобру, прекрасно понимая, что эта кобра может в любой момент броситься, и продумывать говоримое, то есть как-то рефлексировать по поводу собственного урока. И разумеется, он должен отслеживать, кто с кем переписывается и кто что читает под партой, если такое бывает. И естественно, он должен одновременно думать кучу мыслей о состоянии класса, о конфликтах в нем — обо всём, что я называю экстремальной педагогикой.
Вот если человек способен провести школьный урок — грамотно провести, то, понимаете, сочинить сонет во время интервью или просто стишок во время интервью уж как-нибудь он может. Дело в том, что вообще школьный учитель — это жонглер. Это человек, который одновременно жонглирует десятком предметов, десятком тем, десятком методик.
И вообще из всех экстремальных профессий (таких, как военный, врач, спасатель) школьный учитель — единственная, которой я владею и которая представляется мне, кстати, некоторым шедевром трудности. Она не самая трудная и уж точно не самая ответственная, но она самая тонкая, если угодно. Она требует виртуозности. Ведь понимаете, виртуозность приходится проявлять и врачу, и спасателю, и скрипачу. И для врача или спасателя ничуть не оскорбительна мысль о том, что скрипач тоже виртуоз.
Так вот человек, который преподает в школе… Я обычно знаю хороших учителей. Я узнаю их по по первому периоду общения. По первым 10 минутам мне ясно, является данный человек хорошим педагогом или нет. Хорошему учителю я могу доверить многое. Потому что это человек, явно доказавший свой высокий человеческий профессионализм.
Я не хочу впадать в такую описанную ранее в «ЖД» апологию, что лучшим учителем окажется офицер, лучшим верблюдом окажется офицер. Это пародирует известное высказывание Кавада Раша, что офицер всегда окажется лучшим профессионалом в любой профессии. Но то, что учитель — это уже определенный уровень адаптации к миру и определенный уровень профессионализма (хороший учитель) — это да.
Причем я склонен к мысли (и мать ее, кстати, разделяла), что хороший учитель — это всё-таки человек до 40, как правило. Потому что скорость реакции, умение установить контакт с молодыми, обычно присущая хорошим учителям потрясающая способность прочитать их состояние, в чем их проблема — это всё-таки дело молодых. Учитель после 40, мне кажется, должен уходить на методическую работу или преподавать в вузе, где всё-таки контакт с классом во время лекции гораздо меньше, он более опосредованный.
Конечно, учителю надо быть человеком молодым прежде всего потому, что это требует огромной физической уверенности. Я не понимаю, как можно проводить урок сидя, но я и не понимаю того, как можно 6 уроков подряд (а такое иногда бывает) провести стоя. Это просто с ума сойдешь. Поэтому да, педагогика — это дело молодых блестящих профессионалов. Как говорят, что таким же образом и война.
