Весь вопрос в том, в каком возрасте вы его начинаете. Если в десять-двенадцать лет, как, наверное, оптимально начинать знакомство с творчеством этого автора, то с трех маленьких, крошечных этих рассказов, которые Николай Богомолов так точно назвал «прозопоэтическим синтезом», опытом Бунина в жанре не столько прозы, сколько по концентрации, по степени, по эмоциональному напряжению это, конечно, достигает уже высот поэзии. Я говорю о маленьких рассказах последних лет: «Роман горбуна», «Красавица», «Первая любовь». Начните, пожалуй, с «Красавицы». Вот это просто гениальный рассказ.
Если вы начинаете читать Бунина лет в пятнадцать-шестнадцать, то, наверное, начните с рассказа «Руся» из «Темных аллей», который я до сих пор люблю больше всего. Вот «Руся» — amata nobis quantum amabitur nulla («возлюбленная нами, как никакая другая возлюблена не будет»). «— Как ты груб,— сказала жена и стала смотреть в солнечное окно». Это безумный рассказ, к тому же я как-то, понимаете, ищу себе надежды, что действие его происходит у нас в Чепелеве, на маленькой станции за Подольском, и этот пруд я знаю, и этот лес. Весь пейзаж этой маленькой станции; все, что там написано,— это прямо про нас. И потом, понимаете, как-то бесконечно дорого это зеленое небо, эти диалоги трогательные: «— Представляешь, выходит Козерог, стоит и смотрит».
Людям такого более, что ли, невротического склада и людям, испытывающим сильное внутреннее беспокойство, я рекомендовал бы рассказ «Петлистые уши», который мне кажется абсолютным шедевром. Это детектив, это история убийцы, но это грандиозное произведение. Мать, когда мне было лет двенадцать, дала мне «Натали», именно… Понимаете, мое вхождение в бунинский мир было сложным: краски его казались мне резкими, раздражал меня несколько, по моей такой советской пуританской подростковой морали некоторый старческий эротизм, который отвращал и Набокова, как я узнал впоследствии. Но именно начиная с «Натали» я оценил бунинскую чистоту; то, что идеалом его была всегда женщина-ангел, женщина, физическая близость с которой становилась для нее убийственной; женщина, которую можно разрушить только прикосновением. И Натали с ее золотыми волосами и черными глазами как-то нам меня подействовала сразу очень сильно. «Ида» — великолепный рассказ.
Я никому не посоветовал бы начинать знакомство с Буниным с «Господина из Сан-Франциско» или тем более с его рассказа, включаемого в школьную программу (я не понимаю, почему он туда включен),— «Чистый понедельник». Для меня всегда было загадкой, как можно воспринимать этот рассказ, не читая «Володю большого и Володю маленького», потому что бунинский рассказ — это всего лишь не более не менее его поздняя версия с довольно серьезной корректировкой акцентов. Да, вот это такой образ России, образ святой и блудницы, образ истерички, но при этом москвички, умевшей пожить с московским вкусом. И сегодня, когда этого ничего больше нет, можно вспоминать только о том, как она была мучительно прекрасна, как мы ее любили и как ее больше нет. Вот какой ужас, это очень щемящее чувство. Конечно, героиня там воплощает Россию, и воплощает ее с чудовищной силой: неотразимо прекрасная и запутавшаяся, мучающая себя и других, и грешная, что тоже очень важно, потому что то, что в «Чистый понедельник» между ними произошло,— символ весьма печальный. Это мои, кстати, школьники и конкретно Танька Лукьянова навели меня в свое время на эту ужасную параллель: на то, что героиня в «Чистом понедельнике» проделывает все то же самое, что и женщина в «Володе большом, Володе маленьком»: как она ездит в монастырь, кается, молится,— все это попытка перефразировать, переписать в миноре чеховскую, довольно жестокую сатиру.
И если уж начинать Бунина читать, то, конечно, не с «Господина из Сан-Франциско», который навязывается постоянно школьникам, или не с «Братьев». Хотя «Господин из Сан-Франциско» — прелестная вещь, но вершины бунинского таланта не здесь. «Сны Чанга», если уж на то пошло, если брать такую действительно «парчовую», по набоковскому слову, прозу, которая отличается и тайным мелодизмом, и глубочайшим пессимизмом.
