Ну там был выбор между Буниным и Мережковским. Идея наградить двух писателей в изгнании. Все ждали, что наградят Бунина. Сначала он уступил Голсуорси, а потом это было ясно совершенно, и Бунин этого очень ждал. Правда, в последний день, собственно, в день награждения, он отчаялся. Он записывал в дневнике, что «не надо и ждать». И он пошел в кино с досады, чтобы просто как-то развлечься. И он действительно развлекся, потому что показывали Кису Куприну (дочку Куприна, Ксению). Она красавица была, молодость и красота очень сильно действовали. Тогда Зуров или еще кто-то, из семьи, просунулся в двери кинотеатра и ему в ухо прошептал: «Телефон из Стокгольма», он стал отмахиваться и говорить: «Да ну, я досмотрю». Это такая трогательная деталь на самом деле. Он не поверил в первый момент. Но потом, когда репортеры начали осаждать дом,— тогда да.
Какую реальность Бунин открыл? Бунин открыл не столько реальность, сколько метод — эта бунинская сухая кисть, его лаконичная, с убойными деталями, острые, психологически депрессивные довольно рассказы, проникнутые невероятно острым чувством краткости жизни, ее обреченности. Это такие рассказы, как «Братья», как «Господин из Сан-Франциско», его замечательные путевые все тексты, типа «Роза Иерихона» или «Весна в Иудее». Все ранние и поздние, довольно, кстати, монолитные (не так уже его манера менялась) ранние и поздние тексты, проникнутые острейшим чувством трагического бытия на земле. Вспомните рассказ «Хорошая жизнь». Я думаю, что все это сыграло роль свою. И это сконцентрировано невероятно в книге «Жизнь Арсеньева», которая и стала непосредственным предлогом для присуждения ему этой премии. «Жизнь Арсеньева» — это как бы итог не только всей жизни, но и всех художественных поисков его.
Я думаю, что эта манера, эта живописность… Ну и тема Бунина сквозная — это страшно острое чувство времени, чувство утраты, это постоянное чувство обреченности живого, которое так остро проступает во всем, о чем бы он ни говорил — в пейзажах, во всех его рассказах, в стихах, кстати, тоже. Вот Бунин сам ставил свои стихи выше прозы, и очень радовался, что Набоков разделяет эту точку зрения. Хотя отношения их были не безоблачны. Но я думаю, кстати, что в основе их конфликта лежало то, что Набоков был человеком глубоко и тайне религиозный. А Бунин был агностик, склонявшийся к атеизму. То есть Господа он чувствовал, но в бессмертие не верил абсолютно. Так мне представляется. Для Набокова же бессмертие было везде, и все о нем свидетельствовало.
