Будет, но не скоро. Денис, конечно многому научился у отца, и проза Дениса стоит на плечах Нагибина и Драгунского, двух давних друзей, глубоко любивших и понимавших друг друга. Но Денис, конечно, более взрослый и более лаконичный, формально более совершенный. И, я думаю, психологически более сложный. Новый Драгунский может появиться, но, видите, какая вещь? Это должен быть очень добрый человек. И чтобы этой доброте было место в современном мире.
Я не представлю, кто из современных авторов мог бы написать рассказ «Друг детства» – о мальчике, который отказался превращать своего медвежонка в боксерскую грушу. «Знаешь, не буду я, наверное, заниматься боксом». Твою-то мать! Я совершенно не представляю, кто может сейчас такой рассказ написать. Очень многие тексты Драгунского-старшего исторгают у меня слезы. И это касается не только гениальных рассказов. Это касается в огромной степени совершенно поразительных его повестей «Он упал на траву» и «Сегодня и ежедневно», которые я ценю очень высоко.
Драгунский владел внутренним монологом как мало кто. Он умел лепить речевой образ героя. У него любого героя видно – видно этого прыщавого подростка, который похищает велосипед («На Садовой большое движение»); видно этого клоуна, который рассказывает в «Сегодня и ежедневно», видно ополченца в «Он упал на траву». Драгунский был драматургом настоящим, в том числе эстрадным драматургом. И, кстати, он был очень хорошим поэтом. Он умел речь героя чувствовать.
Он обладал – даром вживания в профессию. Он не зря был некоторое время цирковым артистом: поэтику цирка он умел понимать как мало кто. Я думаю, что было два автора, не зря так любивших цирк, не зря таких сентиментальных, добрых и рыцарственных. Это Куприн и Драгунский. Если Драгунский является чьей-то инкарнацией, то Куприна.
Кстати говоря, детские рассказы Куприна очень хороши. «Белый пудель» (тоже о цирковых), «Слон». «Слон», которого я совершенно не понимал в детстве, – это один из величайших детских рассказов. Вот живет девочка Надя. Это к вопросу о том, какие рассказы я читаю своим детям. Вот живет девочка Надя, у которой странная болезнь: ей ничего не хочется, ей ничего не интересно. Она тает, у нее апатия. Это клинически точно описанный случай детской или даже подростковой депрессии. Такое бывает. И у нее одно желание, одна идея-фикс. Может быть, заведомо невыполнимое, поэтому она на нем и настаивает. Она лежит, худеет, бледнеет и говорит родителям: «Я хочу слона. Приведите мне слона».
Отец приносит ей дико дорогую заводную игрушку, этот слон качает хоботом, раджу на себе несет, а она говорит: «Спасибо, папочка, но это не то». И тогда отец говорит матери: «Не знаю, что делать, но мне кажется, я приведу слона». И он идет в цирк, договаривается с директором. Директор задает только один вопрос: «Выдержат ли перекрытия в вашем доме?» Он приходит лично замерить все. И даже бесплатно они ведут слона, он приходит в комнату этой девочки, целиком ее заполняет. Его кормят фисташковым тортом, огромным, который он деликатно запихивает хоботом в пасть. И Надя выздоравливает. И Надя просыпается утром, требует яйцо всмятку и говорит: «Передайте слону, что я очень хорошо себя чувствую».
Это же гриновская идея (не случайно Куприн и Грин были частыми собутыльниками) – сделай человеку чудо, и новая жизнь будет у тебя и у него. Нам всем этого чуда очень не хватает. Жизнь без чуда, жизнь, когда происходят однообразные, скучные, предсказуемые несчастья и без единого просвета – это жизнь не для человека. Человек – это тот, кто требует слона. И если ему надо слона, он его приведет.
Так вот, купринские детские рассказы («Жанета, принцесса четырех улиц» – потрясающая вещь совершенно, там тоже чудо происходит – луидор он находит и покупает эту искусственную собачку; потом «Ю-ю», «На переломе Кадеты». Видите, Куприн был, конечно, очень сентиментален в своей прозе. Но он был атлет. А атлеты – кстати, как Шемякин, как и всякие сильные люди, ранимы. Как писала Инна Руденко: «Когда страдают сильные, они страдают сильно». Вот у Куприна был примерно также же уровень физической чувствительности к чужой боли и невероятной эмпатии.
Тоже я не назвал бы это добротой. Это колоссальная способность к сопереживания. У Драгунского в его физическом даже облике, в его атлетизме, в его бесконечной смене профессий, в опыте газетчика, эстрадника, путешественника, в его запоздалой писательской реализации (после того, как он столько профессий сменил), в его армейском – как и у Куприна – опыте. Он и был такая реинкарнация Куприна в чистом виде. Но Куприну не повезло… Ну то есть как не повезло, его дочь Киса (Ксения Куприна) была красавицей. А писательницей она не стала. Бунин настолько ей любовался: когда Бунину пришли сообщать о Нобелевской премии (а он сидел в кино, чтобы отвлечься от мыслей об этой премии, и он уже смирился с тем, что не присудят, хотя знал, что он кандидат)… И вот он сидел и смотрел киножурнал, где Киса Куприна участвовала в конкурсе красоты. Пришли его звать, говорят, мол, телефон из Стокгольма, а Бунин в ответ: «Да ну вас к черту, дайте мне Кису досмотреть!». И пока не кончился журнал, не ушел. Действительно, она была красивой очень.
Вот ему повезло с красавицей. Ксения Драгунская была безумно обаятельна. Я мало видел таких очаровательных людей – «рыжая кошка», как она всегда ассоциировала себя. Но вот у Куприна не было сына-писателя. А если бы был, то это был бы Денис Драгунский.
Еще то, что в высокой степени роднит Куприна и Драгунского – это их сардонический юмор, такой черный. Потому что и большинство иронических рассказов Куприна типа «Механического правосудия», всяких «Начальниц тяги»… Там юмор такой черноватый. Одна проблема: Драгунский не успел написать свою мистическую историю, не успел написать свой триллер. Хотя у него есть такой «Человек с голубым лицом», но это такая пародия. Советская власть не дала ему написать свою «Звезду Соломона». Потому что «Звезда Соломона» – это лучшая повесть Куприна, самая умная.
У них, кстати, и голоса были очень похожи. По голосу Куприна – сохранилась запись, где он читает свое переводное стихотворение – очень чувствуется, какой он умный. Это голос умного человека. Вообще, надо, конечно, писателю иметь опыт работы в цирке.
