То, что она его читала, это явно. Дело в том, что рассказ Куприна «Слон» – один из самых популярных в мире рассказов детской литературы. Он не детский. Куприн вообще был довольно знаменитый писатель. Это когда он жил в эмиграции, во Франции, да еще он попал туда в послевоенные, послереволюционные времена, когда вообще очень трудно было выжить и напечататься, когда практически не печатали своих-то писателей, а уж эмигрантов и подавно. Но Куприн был очень знаменит: его переводили в Англии, Куприна хорошо знали в Америке. Он был действительно такой русский американец: не зря он популяризировал здесь Берт Гарта, Лондона. Рассказ «Слон» там знали наверняка, и Фанни Флэгг, вероятно, его читала. Это же один из азбучных рассказов. Понимаете, один из тех детских рассказов, которые входят в хрестоматии, антологии. И, кстати говоря, этих антологий детского рассказа я в Америке вижу очень много – на распродажах, в букинистах. Я не видел конкретно «Слона», но я уверен, что он был переведен. Если поискать, найти можно.
Почему мне нравится «Слон»? Я вообще Куприна начал любить с этого рассказа, прочитанного в детстве. Мне многое у Куприна было непонятно или не нравилось. Вот «Олеся» мне, например, н не нравится до сих пор. Она мне кажется слащавой. А вот «Слон» – это первый рассказ, меня зацепивший, потому что я его не понял. Мораль ведь этого рассказа очень проста: пока к тебе не приведут слона, тебе жить не захочется. Пока не совершится чудо. Жизнь – это труд. Для девочки Нади каждый день открывать глаза – это труд. Жизнь – это тяжелая, скучная работа. И для того, чтобы тебе захотелось жить; для того, чтобы тебе захотелось каждое утро вставать и есть свое яйцо с молоком, какие каждый день приносят, к тебе должен прийти слон и съесть фисташковый торт. А если этого не произойдет, зачем жить? Зачем жить, если нет слона?
Вообще, Куприн был гораздо глубоким психологом, чем большинство его современников. Проблема Куприна в том, что он написал фиговую гору ерунды. У него до сих пор в любом мало-мальски подробном собрании его сочинений треть (по крайней мере, если не половина) – это галимый шлак. Ну это потому что он не мог отказать коллегам, потому что у него юность прошла в нищете, и он считал необходимым писать и святочные рассказы, и газетные рассказы, и рассказы по ничтожному поводу. Он зарабатывал как умел. Кстати говоря, Куприну никогда не платили много. Он только к сорока годам позволил купить себе несчастный домик в Гатчине, в котором еле-еле сводил концы с концами. Он никогда не был богат, хотя всегда был очень знаменит. Иногда, знаете, слава мешает.
Тут кто-то возможно скажет, мол, пить надо было меньше. Он не так уж много пропивал, не такой уж это дорогой был алкоголь. Он не был известен какими-то кутежами и, в отличие от Аверченко, он не кормил толпу социальных паразитов, за ним ходивших. Кстати говоря, в отличие от Аверченко, Куприн не дорожил изысканной кухней. Он пил и ел довольно простые вещи. Но вот он был человек, способный за час написать шедевр. Ему это не было трудно. Он работал, не давя из себя по капле. Он как раз писал с силой кита, выпускающего фонтан. Он, а не Алексей Толстой, о котором Бунин это сказал.
Он при этом обилии написанной им дряни и ерунды был поразительно тонким психологом в каких-то вещах сложных. Его рассказ «Трус», его рассказ «Ученик», посвященный апатии и безволию к жизни; его абсолютно гениальный психологический этюд «Морская болезнь», который раскрывает неприспособленность, головизну этих людей, которые собираются бороться за всеобщее счастье. Ну и много там было всего. Для Куприна, конечно, ключевое понятие – витальность, жизненная сила. А где взять эту витальность? Это у него не сказано. Надо либо с этим родиться, либо тебе должны привести слона. Хорошо бы – каждому такое чудо пережить.
