Нужен, конечно. Вообще напрасно думают, будто искусство должно быть понятным массам. Искусство должно быть понято массами — вот так это следует понимать. Своя половина тоннеля должна быть прорыта читателем, зрителем.
Немало слов я и сил потратил,
Чтоб сердцу стать доступным, как стон.
Однако и ты поработай, читатель —
Тоннель-то роется с двух сторон.
Это такая довольно в духе Сельвинского сентенция. Сельвинский, прямо скажем, не самый любимый мой поэт, но я должен признать, что этот вывод вполне верен. Действительно, от читателя и от зрителя требуется подготовка, еще какие-то усилия.
Так что не нужно думать, что восприятие — это такое простое дело, и что искусство — оно для всех. Оно и не для элиты, и не для всех. У каждого есть возможность сделать этот шаг, но без него не получится. Если вы хотите понимать Фалька, вы должны знать предысторию Фалька. Хотите понимать кубизм — должны знать, что такое кубизм.
Я всё время вспоминаю, как мы с Катькой приехали поздравлять Мочалова с 90-летием, и он показывал новые экземпляры, приобретенные им для коллекции. Он коллекционировал ленинградскую, петербургскую живопись, и художники дарили ему очень много. И вот он показывает: «Смотри, какая новая работа замечательная!». Мы с Катькой спрашиваем: «Граф, как, по-вашему, это изображена гитара или бутылка?»
И Граф в своей манере: «Это изображен реализм, прошедший через кубизм».
Вот это такой типичный ответ искусствоведа. Надо смотреть не литературу в картине, а мазок. Но это требует какого-то определенного воспитания. Сколько он со мной ходил в Русский музей, прежде чем я научился воспринимать хотя бы такие-то азы. Он всё время цитировал вот эту фразу Пунина, что до постимпрессионистов небо можно было вынуть из картины, а после них нельзя — вот так оно вписано. Вот у Сезанна небо нельзя вынуть из картины.
И вообще он много рассказывал о Пунине — он был его учеником. Но у меня возникло ощущение, что всё-таки из всех мужчин Ахматовой, и судя по письму, и судя по дневникам, он был единственный равен ей по интеллекту, по масштабу личности. Я не говорю про Гумилева. Гумилев — это всё-таки совсем отдельный случай, они были вместе совсем недолго, Но вот Пунин, может быть, единственный, кто был не скажу равен, а близок по складу ума.
