Не знаю. Насколько я знаю, «Невечерняя» — это именно песня сугубо цыганская, просто она так называлась, а так история, генезис этого произведения мне неизвестен. Что он тянул с выходом — это совершенно очевидно, но, конечно, не для того чтобы получать финансирование на картину или какие-то другие бонусы. Тянул по понятным причинам, также тянул Герман с «Трудно быть богом», чтобы его Opus magnum вышел после его смерти. Или, по крайней мере, совпал с ней как-то. У Германа совершенно готова была картина. Там нужно было доозвучить какие-то косметические куски, а можно было и не доозвучивать, наверное. Он же менял там что-то, доводил до совершенства. Может быть, портил, не знаю. Я смотрел фильм в практически собранном виде, с черновым звуком за шесть лет до смерти Германа. И он уже тогда производил колоссальное впечатление. Именно в таком виде он был показан на юбилей «Новой газеты», где публика очень резко разделилась. Часть пришла (как я) в абсолютный восторг, часть говорила: «Эта картина меня выталкивает, я не понимаю, что я здесь делаю». Для меня «Трудно быть богом» — любимый, лучший фильм Германа, а для кого-то он совершенно невыносим.
Что касается «Невечерней», то, может быть, Хуциев надеялся, что его картина — камерная, трудная, состоящая из напряженных диалогов Толстого и Чехова,— что эта картина с подзвучкой, с подсветкой его смерти будет воспринята более вдумчиво. Может быть, так. Может быть, он готовил свою последнюю премьеру как финальный акт карьеры и жизни. Наверное, да. Потому что иначе многие бы её смотрели без того значения. Смерть очень меняет смысл последнего высказывания. Хуциев, наверное, готовил эту картину к посмертному выходу. В этом был такой цинический расчет мастера, даже не цинический, а строго продуманный, артистический. В конце концов, весь театр, все кино — это искусство манипулирования. И подготовить свой последний выход — в этом есть определенное мужество художника.
