Хитрая проблема. Балабанов бы не снял, даже если бы был жив, именно потому, что он слишком вовлеченная фигура. Оксане Карас доверил бы. Потому что Оксана Карас – человек, у которого профессиональные инстинкты, у которого профессиональное чутье художника сильнее ума. Там есть ум, но ум обычный – не какие-то там шедевры интеллектуализма. Но чутье этой женщины феноменально.
Снимая про доктора Лизу, ходя по очень тонкому льду, она сумела снять трагедии, а не апологию. Ну и Хаматова хорошо сыграла, конечно. У Карас есть какое-то интуитивное, этико-эстетическое чутье. Мне один хороший американский студент сказал: «Вы все говорите «этико-эстетический дуализм», а это ведь не дуализм. Это может быть симфония, это дуэт». Вот я думаю, что у Карас и есть этот этико-эстетический дуэт. Есть у нее такое чутье.
Соколову бы я, конечно, доверил бы – создателю блистательного «Папа, сдохни» и следующей картины, забыл название «Оторви и выбрось», еще более лучшей. Нас заочно сынок знакомил. Вырыпаеву бы многое доверил. Вырыпаев достаточно тесно граничит с безумием сам, чтобы понимать чужое безумие.
Еще есть один человек, который никогда не будет снимать кино, хотя работает в разных жанрах и очень многое понимает в современности. Сценарий фильма о современности я доверил бы Гребенщикову. Гребенщиков знает о сегодняшней реальности то, чего не знают остальные. Он знает о сегодняшней реальности, что она интересна. И понимает, почему она интересна. Вот фильм «Приношение интересному времени» я бы снял и спродюсировал, а сценарий доверил бы БГ.
Первым приходит, конечно, на ум Миндадзе, потому что Миндадзе гениально снимает в сдвинутой реальности. В этом смысле, конечно, самый гениальный фильм – это «Паркет», где смерть просто рядом, где рефлексия на смерть. Но я, наверное, еще бы вспомнил «Милый Ханс, дорогой Петр», которого почти никто не понял. Я помню, Миндадзе в некотором раздражении мне говорил: «Ну как мне еще снимать, чтобы понимали? Ведь эта картина, где все сказано открытым текстом». Я ему говорю: «Саща, это только для вас открытым текстом, вы же понимаете, что вы видите ситуацию на три хода вперед». Эта картина 2015 года была совершенно великой. Я помню, мы ее смотрели вот здесь, в одном американском доме. Он ссылку мне прислал, и мы смотрели, и мне говорят: «Неужели завтра война?» Да, завтра война. Просто фильм был гениальной пророческой силой. Там с экрана веет эта война. Это было гениальное кино.
Так что да, Миндадзе мог бы такое снять. Но тут ведь, понимаете, в чем проблема? Он хотел про Донецк писать сценарий, интересовался материалами разными. Конечно, я не думаю, что это должен делать участник. Я думаю, что Сенцов снимет очень хорошую картину, у него интересный опыт, и он сильно эволюционирует.
Но понимаете, если бы Миндадзе без тяжелого и долго опыта разочарований, с азартом первопроходца взялся за эту вещь, это был бы великий фильм. Я помню, я Абдрашитова спросил (и это попало в интервью): «Как вы относитесь к кинематографу Миндадзе?» Он сказал: «Как режиссер я со многим не согласен. Но любая дерзость, любая неправота, любой непонятный мне ход Миндадзе ценней, чем десять проверенных ходов профессиональных режиссеров». Это может быть ошибка режиссера, но это гениальная ошибка. И, конечно, экранизировать свои собственные сценарии – новые и сложные – способен только он сам.
Абдрашитов к кинематографу Миндадзе относился с глубочайшим интересом. С интересом человека, который 11 лет снимал по нему. А потом смотрит, как снимает он. Я помню, что фильм «Отрыв» произвел на Абдрашитова колоссальное впечатление. Это тоже фильм-катастрофа в их духе, но он снят совершенно иначе. Миндадзе, конечно, великий формотворец. Если бы ему было… Хотя дело не в возрасте, он очень молодой внутренне человек. Но я бы, наверное… Если бы это был человек без опыта разочарований, без опыта борьбы с системой. Но я все равно уверен, что он снимет что-то грандиозное еще, потому что «Паркет» – это пример потрясающего освоения человеком совершенно нового материала.
Миндадзе ни бэ, ни мэ в танцах, тем более в танго. И когда он погрузился в этот совершенно новый для него мир, там затанцевала камера, там были потрясающие фигурные ее проходы, потрясающие сцены этого тройного танца, снятые с такой отточенностью, с таким вызывающим эстетизмом. Поэтому что-то острое такое… И совершенно новая эстетика, и при этом все про смерть.
Потом, понимаете, почему я так люблю «Паркет?» Он все время работает или с молодыми артистами, или не с самыми известными артистами. А здесь он взял трех звезд – звезду израильского театра и двух звезд польских. И оказалось, что работать со звездами – это совершенно другой жанр. Они блистают, они приковывают зрителя. Это бенефис, и хотя они играют старость, они играют усталость, но это звезды: они существуют в кадре так, что и взгляда нельзя отвести.
И я думаю, что более красивого фильма, чем «Паркет», за последнее время не появлялось. Ну, «Капитана Волконогова» можно вспомнить, но там этот эстетизм мне мешает. А в «Паркете» он работает: я пять раз смотрел картину на большом экране (Миндадзе ее показывал разным людям – то Рязанцеву привозил, то еще кого-то), и мне ни разу не было скучно. Этот водоворот, эти движения меня увлекали безумно, от этого невозможно было оторваться. И все время этот терпкий запах соседствующей гибели. И понятно было, что кто-то из них сейчас погибнет обязательно. И финальная эта сцена похорон, это заснеженное поле, этот снежок, летящий в кадр, – это такая свежесть смерь, свежесть небывалого опыта. Вот если бы он так снял… Хотя он будет снимать что-то новое.
Наверное, он мог бы снять о современности. Только если бы ему захотелось. Потому что все великое делается, когда сильно хочется. Наверное, так. Но, знаете, кому бы я доверил или не доверил, – это ведь не ко мне вопрос. Себе бы я не доверил совершенно точно.
