Войти на БыковФМ через
Закрыть
Литература

Как вы относитесь к готическим рассказам Петра Одоевского?

Дмитрий Быков
>100

Это довольно любопытный вопрос. Понимаете, если вы слышали музыкальные сочинения Одоевского, например, «Сентиментальный вальс»… Они все исполняются… Он искал новую гармонию, я думаю, он был на пути открытия додекафонии или нового музыкального языка. Он был искатель новых средств выразительности, он даже создал собственный рояль. Он называл его энгармоническим клавесином, хотя это был не клавесин, а это был обычный рояль, просто с большим количеством тонов, с большим количеством клавиш. Там и октава была больше, что ли, не 12 звуков было, а 19. Я мало что понимаю в этой системе. Но сам Одоевский говорил, что музыка – дочь математики. При попытке записать народные песни он столкнулся с нотами, которых нет. И он их ввел, некоторые черные клавиши раздвоил. Этот рояль сохранился, никто только не знает, как его настраивать. Где-то в музыкальных архивах России он сохранился.

Я думаю, что Одоевский был одним из прототипов Лемма у Тургенева в «Дворянском гнезде». Музыкант, который силится выразить что-то великое и не может, бродит вокруг. Только один раз ему удалось создать великую мелодию, но она была утрачена. И никаких нот после нее не осталось. 

Вот я думаю, что здесь та же история. Это, кстати, в «Сентиментальном вальсе» очень слышно. Одоевский силился выразить что-то, какую-то новую гармонию, вокруг которой он ходил и которая ему не давалась. В чем, понимаете, сложность? В России не было триллера, но неожиданно он стал оформляться. И сегодня мы можем сказать о том, что русский готический роман появился, существует. Потому что русская хтонь вылезла наружу и заявила о себе – в криминальной теме, в теме каких-то оккультных, странных ритуалов, в теме русского характера, который погружен во зло, любит зло и тяготеет к нему. Или вот это странное желание (как Розанова говорит) быть худшим, а не лучшим, или «к предательству таинственная страсть». Потому что действительно такой тяги, с одной стороны, предавать, а с другой – упрекать в предательстве, как в русском характере, думаю, мы нигде не увидим. 

И вот Одоевский был автором триллеров до триллера, он писал «триллеры» до того, как русский ужас обозначился. Гоголь его чувствовал. У него есть в «Мертвых душах», когда на него смотрят какие-то глаза, которые преследуют его. «Чего же ты хочешь, Русь?» Этот взгляд, как бы высасывающий жизнь. Она хочет непонятно чего. Страшный образ. И я думаю, по-настоящему русская хтонь явилась в двадцатом веке. Русский триллер стал возможен тогда, когда стала возможной эта война, называемая спецоперацией, когда стал возможен этот сатанизм, порождающий самые темные культы. Иными словами, когда с России слетел легкий плащ просвещения, легкий серебряный покров, как называл его Мандельштам. Этот покров оказался, как всегда, очень легким и поверхностным, как кожура у яблока. А дальше хлынуло вот это… У Шаламова абсолютно готический рассказ «Прокаженные».

Я не знаю, как оценивать организационную деятельность Мамлеева, Южинский кружок, его влияние. Но у Эжена Головина, безусловно, есть эта хтонь и этот триллер. Одоевскому это не удавалось потому, что он жил еще в другой России – России просвещенной, еще европейской, очень западной, культурной; в России, условно говоря, в которой можно заниматься Бахом, поисками новой гармонии, и так далее. А вот в России, слетевшей с катушек, триллер будет главным жанром. Мы все сетовали, что у нас нет триллера, а единственным по-настоящему саспенсовым фильмом было «Прикосновение» Альфреда Мкртчяна. Действительно, гениальная картина, блестящая. Но она  была единственной, именно потому, что этой хтонью повеяло в начале 90-х.

Дальше появилась такая хтоническая проза – Сорокин, прежде всего «Сердца четырех» с их хтоническим совершенно ужасом. Но там меня отталкивает количество физиологических деталей, совершенно не нужных. Это визуализирует космический ужас. А потом Сорокин написал «Черную лошадь с белым глазом», «Красную пирамиду» или «Фиолетовых лебедей» – то есть вещи, в которых есть вот этот иррациональный кошмар, у него в первую очередь отражаемый языком, в первую очередь неправильным управлением.

Русский триллер, даже такой  точный и изящный, как «Пиковая дама», был все-таки игрой. А вот когда новая версия «Пиковой дамы» появилась – это было аксеновское «Рандеву». «Я не поцелую вам ручку? Потому что вы Смердящая дама!». Это новый образ Пиковой дамы, который отчасти просветляет пушкинский замысел. Конечно, Пиковая дама – это Россия. Конечно, Германн – это Наполеон. Там это пояснено. Иными словами, выход русского ужаса, темной изнанки русской души имел одно положительное последствие, а именно появление в России культуры хтонического ужаса, неоготики.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Большой ли автор Владимир Сорокин? Как вы оцениваете его книгу «Наследие»?

Сорокин, безусловно, большой автор, причем не благодаря своим очень талантливым и очень смешным пародиям на соцреализм, не благодаря своим стилизациям под Платонова и Толстого, которые ему не очень хорошо удаются, а благодаря своим иррациональным фантастическим рассказам – таким, как «Красная пирамида», «Черная лошадь с белым глазом», «Фиолетовые лебеди». При этом он очень точный социальный диагност и прогнозист. Но для того, чтобы написать «День опричника», не надо быть великим писателем. Достаточно посмотреть, что делается и прочитать «Князя Серебряного». Последнюю точку в разговоре о современном авторе ставить нельзя, но он первоклассный писатель. Лучшей из его вещей мне кажется…

С чем может быть связан интерес к готике и ужастикам в России в 90-е годы?

Елена Иваницкая подробно и многократно писала о том, что интерес к готике, к литературе ужасов является не показателем жестокости общества, а наоборот, средством его защиты. Как вам сказать? Скорее всего, она права: это механизм вытеснения. Это попытка отвлечься от настоящих ужасов придуманными.

И ведь действительно, книги о Гулаге, в которых рассказаны действительно ужасные вещи, или, например, рассказ Варлама Шаламова «Прокаженные» никогда не были хитами и бестселлерами. Хотя они будут страшны по-настоящему, в полном смысле слова. Фантастика Кинга не страшная — она увлекательная. Она если и пугает, то не за счет отвращения, не за счет физиологического отдергивания от каких-то…

На чью сторону вы бы встали в конфликте Гончарова и Тургенева? Неужели у Гончарова были основания обвинять Тургенева в плагиате?

Да нет, конечно, не было. В конце концов, не такая оригинальная схема — сюжет «Обрыва», чтобы подозревать Тургенева в использовании рассказанного ему когда-то сюжета. Просто у Гончарова — человека с некоторыми душевными патологиями, которые усугублялись к старости, очень сильна была прокрастинация, описанная в «Обломове» им же. Он и роман этот («Обрыв») писал двадцать лет, он ему опротивел, превратился в анахронизм. А Тургенев писал быстро, стремительно написал «Дворянское гнездо», после этого — стремительно «Отцов и детей», да и «Накануне». И у Гончарова, видимо, было такое ощущение, что, пока он вдумчиво работает, Тургенев сшибает какую-то публицистику по верхам, чтобы быть…

В чём тонкость фабулы повести «Сердца четырёх» Владимира Сорокина? Почему там так много жести?

Понимаете, в чём дело? Лютая жесть там как раз мешает. Мне кажется, что в том и проблема этой вещи, что там жести больше, чем нужно, потому что оценить тонкость фабулы без неё очень трудно. А тонкость очень простая: люди совершают абсурдные действия во имя цели, которую мы не знаем. Мы можем её дорисовывать как угодно — и в конце нам вдруг говорят, что её нет. И это довольно новый взгляд на человеческую деятельность вообще. Таких текстов было много, но Сорокин написал один из самых интересных в этом смысле, потому что там история с этой отливкой клеща, обложенного маслом,— это, в общем, остроумно и элегантно. Другое дело, что там слишком много насилия и слишком много буквального, циничного страха, чтобы…