Да видите, вас не ждет особенно приятных открытий на этом пути, потому что духовная атмосфера перестройки была не очень приятной. Советский Союз побеждался вещами не самыми приятными. Была свежесть, бодрость и надежда, но было отчаяние и, в общем, глубокое неверие в перспективу.
Главный жанр русской революции — утопия, в том числе космическая. Антиутопии исчислялись так, что хватило бы пальцев одной руки. Это «Мы» Замятина, может быть; платоновские «Впрок» и «Чевенгур», да и все, собственно. А утопии росли как грибы: научные утопии, технократические (как у Беляева), социальные,— полно. Кстати говоря, большинство этих утопий было очень наивно, утопия вообще трудный жанр. Но утопические картинки 20-х годов дают понятие об их наивности. А вот антиутопии 90-х и конца 80-х.
Их было, во-первых, очень много, а во-вторых, они оставляют впечатление какой-то ужасной безнадежности. Самые известные антиутопии этого времени, которые вам дадут почувствовать дух перестройки абсолютно,— это «Новые Робинзоны» Петрушевской, «Невозвращенец» Кабакова, «Не успеть» Вячеслава Рыбакова. Да, собственно, Владимир Новиков тогда и сказал: «На дверях уважающих себя издательств уже пора повесить табличку «С антиутопиями вход воспрещен». Этого добра стало жутко много и в России, и за границей, в России особенно. Единственной утопией была «Ордусь» Хольма ван Зайчика (тоже Рыбакова и Алимова), которая мне убедительной не кажется, хотя и кажется талантливой. Антиутопия Михаила Успенского «Райская машина» абсолютно точно все угадала. Да все писали тогда это. Вот тогдашние антиутопии и были таким жанром — жанром распада русского сознания и русского опыта. Это уже было почувствовано. Другое дело, что Путин это все законсервировал.
Что касается этой консервации. Она всегда, как у Эдгара По в «Правда о том, что случилось мистером Вальдемаром». Мистер Вальдемара месмеризировали в полуразложившемся состоянии, а когда его разбудили, он разложился под руками. Боюсь, это с нами и будет. Хотя консервация сама по себе — у него даже какой-то румянец блуждал на щеках, просто он очень плохо пахнул, когда его разбудили. Мне кажется, что консервация — это всегда вещь, которая ведет к необратимым и довольно трагическим последствиям, хотя кажется, что ничего другого сделать нельзя.
Очень хорошо атмосферу 80-х передают тогдашние фильмы, тоже довольно мрачные. В первую очередь, конечно, это «Маленькая Вера» — совершенно безысходная картина. И «В городе Сочи темные ночи», гораздо интереснее построенная, как мне кажется, тоже с выдающейся ролью Жаркова и потрясающей Негодой.
Атмосферу перестройки очень хорошо передает проза Яркевича, в частности, фильм Манского с текстом Яркевича «Частные хроники». Но с наибольшей силой, как мне кажется, атмосферу перестройки передает роман Сорокина «Сердца четырех», это такой антипроизводственный роман. Притом, что я активно эту книгу не люблю, я считаю ее выдающейся, и она, мне кажется, очень точно передает самое омерзительное, что было в 80-е годы. «Сердца четырех» — это самый точный роман о духе 80-х-90-х, это такой антибоевик. Раньше был производственный роман о том, как делают цемент, а потом роман о том, как закатывают в цемент. Вот дух такой искусственной крови, запах искусственной крови заливает страницы сорокинского романа.
