Знаете, она не бесплатная. То есть я не получаю материального вознаграждения, но я получаю огромную отдачу в виде теплых писем, благодарностей, диалога с аудиторией. Это мой способ не утратить аудитории. Я поддерживаю связь таким образом. Я довольно много выступаю в Штатах и за ее пределами, но этот контакт с аудиторией, к сожалению, односторонний: я читаю, люди слушают. Они могут похлопать, могут спросить. Но они не могут со мной поговорить. А вот ответить на вопросы и, может быть, задать какие-то свои, – это моя возможность в «Одине». Я ведь и пошел-то в «Один», как вы понимаете, не за материальным вознаграждением. Ночной эфир – прямой ли, записной ли (мне ничего не стоит представить, что он прямой) – несет в себе очень интересную эмоцию, которую мне больше негде взять. И я совершенно не скрываю того, что да, я вот такое примитивное существо, мне нужен бывает контакт с аудиторией, когда я только что написал новую вещь и мне хочется услышать реакцию. Это как обмыть младенца, показать. Я не могу работать как на необитаемом острове в некоторую пустоту. Мне нужна реакция. Слава богу, у меня и в Рочестерском университете такая реакция есть, потому что русскоязычные коллеги могут почитать мою новую вещь и сказать, что они о ней думают. Но мне и российская аудитория очень дорога.
Я понимаю, как сейчас трудно этой аудитории, каким сероводородом ее заставляют дышать. Но она никуда не перерождается, она никуда не девается; она входит, конечно, в раздраженное состояние, она в очень трагическом положении. Что вы хотите? Над ней сейчас производят мучительные, омерзительные, абсолютно нацистские эксперименты. Но эти люди никоим образом не портятся в душе и не перестают быть моими читателями.
