Войти на БыковФМ через
Закрыть
Литература

Что вы можете сказать о литературе Туве Янссон?

Дмитрий Быков
>250

Туве Янссон продолжает скандинавскую литературу. Мне представляется, что темы ее произведений тесно увязаны с депрессией (это видно у Бергмана, в частности, да и у Дрейера, да и у Триера),— это тема уюта. Потому что с одной стороны мир депрессивен и жесток, а с другой стороны, ничто так не ценится, как уютная веранда с кругом света, который отбрасывает лампа. Этот культ уюта очень присущ скандинавской сказке, потому что настоящий уют там, где вьюга хлещет за окнами, где андерсеновская Снежная королева дышит на стекла. И вот на этом пересечении депрессии и уюта стоит мир Туве Янссон. С одной стороны, это мир бесконечных серых печальных просторов, фьордов, изрезанных берегов, бурного моря, это мир хатифнаттов, вечных странников, вечных пустынных пространств, мир скалистых гор; мир, где только Морра может чувствовать себя уютно.

И у Туве Янссон есть вот это чувство общего пронзительного холода и неуюта мира. Есть люди, то есть существа, которые в этом мире органично себя чувствуют. Например, вечный странник Снусмумрик, который, может быть, пережил в детстве какую-то серьезную травму, поэтому теперь боится привязываться к людям. Помните, спихивая палатку в пропасть, он говорит: «Вообще-то это никакая не тухлая, а прекрасная желтая палатка, но вообще ты прав: не стоит слишком привязываться к собственности». Я помню это в гениальном переводе Владимира Смирнова, однокурсника Ивана Киуру по переводческому отделению Литинститута, поэтому переводы Смирнова навеки для меня остаются эталонными, да я и прочел их первыми. Ни «Шляпу волшебника», ни «Муми-тролль и комету» в другой версии я себе представим не могу. Мы говорим цитатами из перевода Смирнова, пусть меня простят поклонники Брауде, при всем уважении к ней. Точно так же, как перевод Лунгиной «Карлсона» уже никак не заменишь.

Конечно, Астрид Линдгрен несколько оптимистичнее и хулиганистее, чем Туве Янссон. Туве гораздо поэтичнее, и это во многом связано с ее маргинальностью. Все-таки дочь скульптора из такой богемной семьи («Дочь скульптора» — название ее автобиографической повести), мечтательный и одинокий ребенок, да еще впоследствии, я думаю, ее гомосексуальность сыграла свою роль в чувстве вины и ощущении изгойства. Но особенно для меня важно то, что мир Туве Янссон — это мир с одной стороны грозный, печальный и поэтически одинокий, а с другой — необычайно уютный. Муми-мама всегда на веранде умудряется устроить уют. И в мире Туве Янссон взросление не сопровождается одиночеством.

Конечно, ее книги становились все более депрессивными. Скажем, «В конце ноября» или «Папа и море» — это уже совсем печальный мир одинокого отрочества, а не радостного, уютного детства. Мир Туве Янссон ранний — это мир летней дачи. Все поехали на дачу, и у нас дачная жизнь строилась абсолютно по лекалам Трумена Капоте, Харпер Ли и Туве Янссон. Русское дачное детство («То призрачное, то прозрачное летело отрочество дачное» Вероники Долиной) нигде почти не описано. Мало книг, в которых этот дачный мир, дачный уют воспевался. Да и вообще культ уюта, «и не пойти на зов уюта», как у той же Матвеевой,— это не очень в России популярно, уют. Хотя климат вполне располагает к нему.

Так вот, мир Туве Янссон ранний — это мир счастливого детства. А мир Туве Янссон поздний — это мир печального, одинокого, тревожного отрочества. И «В конце ноября» — это книжка, проникнутая тревогой. Но я не столько высоко ценю ее повести, сколько ее рассказы, особенно пронзительный совершенно рассказ «Филифьонка в ожидании катастрофы». Филифьонка — один из сказочных персонажей мира Туве Янссон, которая делает все, чтобы от грядущей катастрофы спрятаться, а выход один — шагнуть им навстречу, и когда она навстречу шагает, она раскрепощается, побеждает страх, испытывает такое жестокое, веселое отчаяние, и именно поэтому оказывается цела. Это такой способ обессмертиться.

Кстати говоря, Муми-тролль тоже не боится приключений и к ним стремится. Правда, он гораздо более домашний ребенок, чем Снусмумрик, который постоянно уходит в странствие и возвращается только весной, а где он там скитается, в каких одиноких горах, каких хатифнаттов при этом встречает, никто не знает. Но тем не менее Муми-троллю тоже присуща некоторая отважная готовность грудью встречать проблемы, и именно поэтому ему и везет. Именно поэтому спасшись в гроте от визита кометы, он выходит с мамой. «По-моему, все цело,— сказал Муми-тролль.— Пойдем посмотрим».

Мир Туве Янссон — это всегда мир на грани катастрофы. «Маленькие тролли и большое наводнение», «Муми-тролль и комета» — это повести о Второй мировой войне, автор этого никогда не скрывала. Но тревога, которая там есть в рисунках, в потрясающем нагнетании атмосферы… Вообще никто не умеет так нагнетать атмосферу, как Туве Янссон. Это тревога уравновешивается чувством прочных и здоровых основ мира. И, конечно, такой основой является семья, в которой чересчур самовлюбленный папа, вечно пишущий свои мемуары; вечно добрая, хлопотливая, хотя всегда немного усталая мама. И главное, всех принимают в этот дом. Муми-дом резиновый: любых новых существ, пусть даже Морру, там принимают с удовольствием. И потом, разве не заслуживает восхищения та храбрость, с которой маленькие тролли на веранде всю ночь пьют пальмовое вино и режутся в карты, а Морра, страшная и холодная, в это время сидит за окном. Кому из нас не знакомы эти летние дачные ночи — на своей, на чужой даче, в деревне, где угодно?

То, что надо делать, как мне кажется, читателю Янссон; то, чему она учит и то, что Туве воспитывает в людях,— это, с одной стороны, умение видеть прекрасную поэтическую печаль одиноких пространств, а с другой стороны, умение противопоставить ей теплый круг света, создать этот муми-мир. Потому что он — самое прочное, что есть, самое прочное, что остается. Кто строит свой дом, того бог не оставит.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Какой из сюжетов книг о Муми-троллях вам ближе – странствия или домашний уют на фоне катастрофы?

Мне как раз ближе всего странствия, образы хатифнаттов с их беспрерывным передвижением, безликими и молчаливы. Или Снусмумрик, который всегда уходит на зиму, но всегда возвращается весной, как бы приносит с собой весну. Мне вообще очень нравится линия бродяг. Потому что сама природа Скандинавии наводит на мысль о странствии. Отсюда «Расмус-бродяга» – гениальное, по-моему, произведение. 

Мне близок не этот бродяжий пафос, не дух бродяжий, а мне близок дух огромных, пустынных, печальных пространств, которые Туве так гениально рисовала. Вот эти одинокие горы, в которых стоит лаборатория, одинокие горы с островами, одинокий лес на необитаемом острове. Это такие пустыни. И,…

Не могли бы вы рассказать о Пере Лагерквисте?

Понимаете, какая штука? Норвежская, шведская, в целом скандинавская литература в XX веке переживала примерно то же, что переживала и русская: это было воспроизводство гениальной вспышки на рубеже веков более простыми средствами. Там были действительно выдающиеся поэты и выдающиеся прозаики тоже (в меньшем количестве), но такой вспышки, как Ибсен, Стриндберг, Лагерлеф, ещё несколько имен можно назвать, начиная с Андерсена, если уж на то пошло,— такой вспышки датская, норвежская, шведская литература не переживала. Либо были выдающиеся детские тексты (это в первую очередь Линдгрен и Янссон), либо были замечательные стихи, но по большому счету это было воспроизводство: труба пониже и дым…

Что вы думаете о книге Михаила Зыгаря «Империя должна умереть»?

Я с большим и жгучим интересом её прочел. Она блестяще написана! Мне очень нравится сам проект, потому что подать революцию как новостной повод, как цепочку блогов, как прямой репортаж — это изобретательно, многообразно. Там и Максимовская поучаствовала, и Парфенов, и всех он привлек. Шикарная идея!

Что касается параллелей. Ну, я сам же вижу эти параллели, понимаете, я сам на них настаиваю (Савинков/Савенко и так далее), они слишком буквальные. И мне кажется, что ничего дурного в этих аналогиях нет. Очень многие историки не любят как раз аналогии и, наоборот, настаивают на том, на чем Набоков в свое время настаивал в рассказе «Королек»: «Мир снова томит меня пестрой своей пустотой». Вот эта…

Не могли бы вы посоветовать книги, похожие на повесть «Гобсек» Оноре де Бальзака?

Вообще на «Человеческую комедию» больше всего похож Голсуорси. Таким английским Бальзаком, как мне кажется, был Голсуорси. Просто дело в том, что «Гобсек» — он же сложно написанная вещь.

Гобсек — это персонаж, который не Плюшкин, хотя он оказал колоссальное влияние на Плюшкина. Но Плюшкин — это прореха на человечестве. И то мы в нем угадываем что-то хорошее. По замыслу Гоголя, он должен был пойти странствовать по России и в Сибири встретиться с Чичиковым.

На самом деле Гобсек — это как, помните, по характеристике Пушкина: «У Мольера Скупой скуп и только, у Шекспира Шейлок скуп, мстителен, чадолюбив, остроумен». Более объемный образ. Гобсек действительно остроумен. У него есть…

Почему в фильма Пазолини «Декамерон» убийца из новеллы на предсмертной исповеди выдал себя за святого — это циничная шутка, или Пазолини и Боккаччо думают, что вера спасёт даже последнего грешника?

Я не рискну вам ответить, я не знаю, потому что явно Пазолини и Боккаччо не могут здесь стоять через запятую. Боккаччо — это человек Возрождения при всех своих заблуждениях, противоречиях и чём хотите. И при всём игровом характере «Декамерона» Боккаччо всё-таки более известен современникам как автор трактатов о природе права, а «Декамерон» — это шутка гения, которую он сам всерьёз не принимал. Другое дело, что только она от него осталась. Что касается Пазолини, то это великий провокатор, который допровоцировался до того, что его убили по окончанию работы над «Сало́». Поэтому я думаю, что эта история для Боккаччо значила одно, а для Пазолини — другое.

Согласны ли вы, что современная проза должна обладать каким-то кодом для читателя, чтобы удержать его рассеянное внимание? Какие есть для этого приемы?

Ну, знаете, есть такое понятие «аттрактанты» — это когда к пище, например кошачьей или собачьей, примешиваются вещества с характерным запахом (ну, с запахом самки, например), ну, вещества, которые притягивают собаку, и она уже не может с этого соскочить. У меня был рассказ про такие сосиски, на которые подсаживается человек, и соскочить с них не может. Видите ли, я думаю, что современному читателю действительно мы должны подбрасывать такого рода «аттрактанты», то есть проза должна быть сегодня более динамичной и более занимательный. Вот как писать интересно — черт его знает.

Понимаете, я не выдам, наверно, никакой профессиональной тайны, если скажу, что сейчас вот две писательские…

Как сделать программу для краткого школьного курса по литературе? Как объяснить школьникам, почему они начинают с тех или иных произведений?

Видите, ваша проблема — это общая проблема современного гуманитарного знания, прежде всего — в России. Потому что социологическая схема, марксистская схема на 90 процентов исчезла, скомпрометирована, а другая не предложена. И все попытки заменить марксизм структурализмом, по большому счету, ни к чему не привели. Я думаю, что программу следовало бы расширить и перекроить определенным образом, включить туда таких авторов, как, скажем, Успенских оба, и Глеб, и Николай. Гораздо шире представить Щедрина. Гораздо скупее представить, например, Толстого, потому что Толстой не понятен ещё, как мне кажется. И «Война и мир» не понятна, слишком масштабное высказывание для 10-го класса. А вот…