Я вообще мало чего боюсь. К старости я стараюсь относиться по-акунински: как к точке совершенства, как к варианту развития, как к приключению. Но видите, какая штука: старость – это ведь вопрос личного выбора. «Старость меня дома не застанет», как любят говорить советские комсомольцы. У меня нет ощущения старости, потому что у меня нет времени на это. Я создал сам себе такую ситуацию, когда я занят весь день. Понедельник и среда – одни лекции, вторник и четверг – другие, пятница, суббота, воскресение – роман. Еще я взвалил на себя вместе с Лукьяновой перевод куничаковского «Марта», а это огромный текст. Огромный, 900 страниц; скорее всего, его издавать придется в двух томах. Если с правами все получится, права вроде нам пообещали. Перевод мы почти закончили, но это огромный труд. Мне Пшебинда – великий польский славист – объяснил, что правильно будет Куничак, а не Кунищак. Это такой писатель с крайне экспрессивным, временами на грани истерики стилем. Он не похож на традиционную военную прозу, которая вся выдержана в стилистике сводочной. Он очень эмоционален, напряжен, у него масса интеллектуальных отступлений. Это не переведешь на автомате, надо подыскивать стилистические аналоги. Вот этим я занимаюсь очень много. Да еще и «Сорделло» я далеко не закончил, перевод Браунинга.
И поскольку у меня столько проектов одновременно и столько дел, я просто физически не успеваю думать о старости. Разве что иногда, просыпаясь среди ночи. Но я опять-таки стараюсь вести такой образ жизни, чтобы спасть без задних ног. Это вполне прагматичный подход, а старость, что называется, меня дома не застанет. У меня будет беспокойная, суетливая старость с массой поездок по школам, преподавания. Я не вижу себя министром просвещения, но я вижу себя таким учителем, который делится опытом. Мне довольно много придется ездить, мотивировать друзей и коллег, смотреть на их опыт, набираться этого опыта. Новая Россия будет управляться учителями, врачами, профессионалами. И у нас будет мало времени мечтать, тосковать.
