Павел Антокольский

С неизменным интересом. Потому что Волгин «у нас оригинален, ибо мыслит», как сказал Пушкин о Баратынском. Так вот, Волгин не боится мыслить в стихах. Многие боятся сюжета, потому что он якобы сушит стихи, но сюжет как раз может быть в стихах размыт, как у Кузмина, может быть такой сферой тайны. Поэзия же — это переработка страшного в таинственного, я предлагаю такое определение. Это нормально, по-моему, это нормальная поэтическая практика. Поэтому без сюжета в готике, например, в балладе готической никак. А Волгин не боится думать, не боится эссеизма, не боится прямой, острой формулировки, не боится полемичности.

Он продолжает традицию Баратынского и ее развивает. Он бывает…

Гейне говорил, что театр неблагоприятен поэту, Цветаева подчеркивала, что поэт враждебен театру. Я с этим совершенно не согласен, простите меня. Потому что компромиссны в этом смысле многие, это фигуры драматических поэтов. Шекспир по преимуществу поэт, и поэт очень театральный. Павел Антокольский — автор гениальных драматических поэм, при этом актер и режиссер, вахтанговец. Я считаю, что двадцатый век, который действительно стирает границы между поэзией и жизнью, предполагает особое внимание поэта к театру. Кстати, Цветаева цитирует эти слова Гейне именно в предисловии к своим «Концу Казанову», «Метели» и другим драматическим сочинениям. Она задумывала книгу «Театр», просто у нее……

Часто встречаются у многих, но мне ближе всего стихи Антокольского на эту тему. Вот это:

Вы спите? Вы кончили? Я начинаю.
Тяжелая ваша работа ночная…
Я тоже несчастен, я тоже Париж…

Вот эта «Песенка дождя». Не знаю, мне кажется, Антокольский любил Париж и понимал как никто. Причем он любил и чувствовал Париж средневековый. Конечно, его драма, драматическая поэма «Франсуа Вийон» мало того что лучшее, что написано о Вийоне (как мне кажется), но это и лучший образ средневековой Франции, который я знаю. Только надо читать обе поэмы сразу ― «Франсуа Вийон» и «Девушка Франсуа Вийона». Вообще Антокольский был поэт с потенциями гения: у него есть несколько стихотворений…

Ну насчет «поэтической катастрофы» я бы не сказал. Поэтическая катастрофа — это случай Николая Тихонова, когда он сорок или пятьдесят лет не писал стихи, а в семидесятые годы влюбился в медсестру, которая ходила к нему из Литфонда, и написал цикл стихотворений ужасных (ужасных!) про то, как «вся планета танцует танец живота». Как раз Антокольский, проходя мимо его дома в Переделкино, умиленно писал:

Две книги — «Брага» и «Орда»
Сначала пишутся как будто.

Дело, видите ли, в том, что период старческой влюбленности и старческой плодовитости не всегда означает вторую молодость, иногда он означает первый маразм. Вот если, скажем, Антокольский в своих поздних…

Могу сказать. Я думаю, что есть определенная параллель. Это параллель вийоновская. Вийоновская тема – «я знаю все, но только не себя» – по-разному преломляется в поэзии 20-го века и прежде всего выходит на такое умозаключение: «Мне все видно, кроме меня самого, мне все подвластно, кроме меня самого; я могу за всех помолиться, кроме себя самого, потому что не знаю, чего мне просить для себя».

Эта тема есть у Окуджавы. Конечно, он лукавил, говоря, что «Молитва Франсуа Вийона» – это молитва жене. Безусловно, Ольга Владимировна сыграла в его жизни, в его творческом росте огромную роль. Конечно, Ольга Владимировна женщина поразительная, «зеленоглазый мой» – понятный…

Потому что главным героем романа является собор. Собор – это символ Франции, символ готики, символ средневековья. «Собор Парижской Богоматери» написан до «Шпиля» голдинговского и до «Собора» Гончара. Это роман, в котором строительство собора уподоблено культуре. Там высказана гениальная мысль. Помните, с какими словами Квазимодо на руках выносит Эсмеральду? «Убежище», – он кричит. Потому что собор дает убежище всем. Тот, кто скрылся в соборе, тот освободился от людского гнева, от людского преследования, от закона. 

Собор Парижской Богоматери с его химерами, с его органом, с его суровостью все-таки символ христианского милосердия. И построен со всей чистотой пропорций, со…

Замечательное приобретение – это три тома из четырехтомника Павла Антокольского, которые мне подарила Аня Тоом, вдова Андрея Тоома, внука Антокольского. Из ее рук мне это было получить особенно приятно.

Правда, я лишний раз поразился тому, как много у Антокольского громокипящих эффектов, как мало чего-то непосредственно своего, а много, например, Багрицкого. Но при вдумчивом перечитывании я понял, что главная черта поэзии Антокольского – это не ее ревущий темперамент, а все-таки тонкий и отлично работающий интеллект. Благодаря которому он писал в 20 лет великолепные стихи, безумно интересные той же Цветаевой, истосковавшейся по живому общению. Вот этот 4-томник…

Нет конечно. Понимаете, Фассбиндер разбирается в ситуации задним числом. И проблема в том, что он разбирается уже в мертвой ситуации. Та Германия, которую создал, которую знал Фассбиндер,— это уже мёртвая страна. Та Германия, которую знаем мы сегодня,— это уже что-то совсем другое, что-то принципиально новое. У нации бывает рак. Она может его пережить, а может не пережить. Весь вопрос в глубине этого переживания. Вот Россия переживает тоталитаризм за тоталитаризмом, но он не затрагивает её сущности как-то, потому что 30 процентов верят, а 70 насмехаются. И является ли это особой формой рабства или особой формой свободы? Это является самой свободной из форм рабства или самой рабской из форм…