Ханс Андерсен

Потому что Андерсен считал (совершенно справедливо), что дети — маленькие и самодовольные эгоисты. И для того, чтобы пробить ребенка, надо очень хорошо нажать на его слезные железы.

У малька есть, знаете, такой желточный мешок — запас питательных веществ. У ребенка есть такой же запас душевного здоровья, выносливости и, если хотите, эгоцентризма. Для того, чтобы прошибить этот замечательный блок, нужно иногда, как Петрушевская, как Андерсен, прибегать к довольно серьезным средствам.

Понимаете, сентиментальность и злодейство, сентиментальность и зверство довольно часто ходят рука об руку. Сентиментальность — это в известном смысле форма жестокости. Как я одной своей…

Если посмотрите на сказки Андерсена, например, на «Красные башмаки» или на «Ледяную деву» — на серьезные андерсеновские сказки, вы обратите внимание на то, что они гораздо жесточе, чем многие взрослые тогдашние сочинения. У ребенка есть определённый запас прочности, запас бодрости, некоторая повышенная сопротивляемость. Ну что вы хотите? Они действительно — дети — не очень склонны жалеть других, потому что такого драматического опыта жизни у них, слава богу, нет. Да, до них труднее достучаться. Именно поэтому готика — это жанр детства человечества. Я, например, думаю, что в подростковый возраст человечество вступило с романтизмом.

У меня была лекция про «Замок Отранто», «Монаха»…

Женя, я это тоже много раз объяснял. Чтобы пробить ребенка, надо применять жестокие приемы, пробить его защиту. А у всякого малька есть желточный мешок, мешок такой жизненной силы, данной ему для выживания. Он лет до десяти есть у ребенка. Вот для того, чтобы пробить его защиту, его цинизм, его незнание жизни, Ханс Кристиан Андерсен и громоздит свои чудовищные сказки. Я не большой… не большой сторонник… не большой сторонник жестоких сказочек, таких как у Людмилы Петрушевской. Но вместе с тем на детей они воздействуют неплохо.

Понимаете, какая штука? Норвежская, шведская, в целом скандинавская литература в XX веке переживала примерно то же, что переживала и русская: это было воспроизводство гениальной вспышки на рубеже веков более простыми средствами. Там были действительно выдающиеся поэты и выдающиеся прозаики тоже (в меньшем количестве), но такой вспышки, как Ибсен, Стриндберг, Лагерлеф, ещё несколько имен можно назвать, начиная с Андерсена, если уж на то пошло,— такой вспышки датская, норвежская, шведская литература не переживала. Либо были выдающиеся детские тексты (это в первую очередь Линдгрен и Янссон), либо были замечательные стихи, но по большому счету это было воспроизводство: труба пониже и дым…

Я заканчиваю эту детскую повесть — «92-й километр». Мне кажется она моей самой поэтичной прозой. И думаю, что «для подростков надо писать лучше, чем для взрослых», как сказал Маршак. Это не значит, что для взрослых надо писать хуже, но тут есть, конечно, какая-то правда. Потому что для того, чтобы подростка пробить с его могучей бронёй душевного здоровья, надо писать очень сильно, как Андерсен или как Петрушевская. Я не беру на себя такой наглости, но пытаюсь.

Из детских сегодня пишущих литераторов? Ну, кое-что хорошо у Тима Собакина, кое-что довольно интересно у Мурашовой. Ещё есть несколько авторов… Аня Старобинец, мне кажется. Вот когда она пишет для детей, она, по-моему, бывает и…

Насчёт воздействия искусства на массы у меня представления довольно радикальные тоже, довольно жёсткие. У меня был серьёзный спор с матерью после фильма «Иди и смотри». Мне казалось, что на современного подростка можно воздействовать только таким кинематографом. Мать, в свою очередь, говорит, что это за гранью искусства. Да, это действительно за гранью искусства. И очень многое в современных фильмах сделано ниже пояса.

Проведите над собой эксперимент. Я не прошу вас смотреть два с половиной часа, а посмотрите первые двадцать минут фильма Киры Муратовой «Мелодия для шарманки». Там, собственно, по первым пяти минутам уже понятно, что бить будут долго и больно вас. Это страшное кино,…