Да я не то чтобы радуюсь. Я радуюсь тому, что я все правильно тогда видел. Несмотря на попытки газлайтинга (это теперь модное слово) со стороны моих друзей, врагов и коллег, которые говорили: «Да ну, да когда, да ничего подобного, это алармизм», – все эти попытки провалились. Потому что это не было алармизмом – это было сейсмической чуткостью, которая не является моей заслугой. Писал же Ленин, что представителям умирающих классов свойственно преувеличенное эсхатологическое мышление. Надежда Мандельштам на это ссылалась, что представителям обреченных классов свойственно думать, что обречены все.
Я не знаю, насколько я представитель обреченного класса – скажем так, советской интеллигенции, от которой осталось очень мало. Здесь, на американских и канадских вечерах, я вижу, куда она, собственно делась: она никуда не исчезла, а просто переместилась. Но безусловно то, что она – класс, приученный чувствовать себя всегда обреченным, – это да. Это такая чуткость, которая, знаете, есть у карманника на пальцах (или у вскрывателя сейфов): они специально подрезают на пальцах кожу, чтобы чувствовать лучше.
Вот у меня такая чуткость от рождения. Мне ничего не понадобилось для этого делать. Потому что у меня тоже есть опыт то ли травли, то ли он у меня в генах сидит. Может быть, Господь мне дал такое чувство, чтобы я о каких-то вещах предупреждал заранее. Я не радуюсь, что я попал в точку с этим прогнозом, но я радуюсь, что довольно рано начал все понимать.
Вообще, нынешнее время примечательно тем, что подтверждаются классические истины. Например, то, что зло всегда наказуемо. Это очень приятно. Приятно, потому что нам в сказках не врали.
