Да, был бы, был бы. Видите ли, настоящий поэт страдает не от непризнания и не оттого, что снизу лед и сверху, а от общего падения. Понимаете, Вознесенский — большой поэт, я думаю, с этим спорить вы не будете; поэт, может быть, не больше Высоцкого, но поэт, сопоставимый с ним — печатался нормально и за границу ездил, но тем не менее интонация его главной книги 70-х годов — книги «Соблазн» — это интонация полного отчаяния. А интонация его поэмы «Ров», написанной уже накануне перестройки,— это просто какие-то совершенные безнадега и мрак. Поэт же больше страдает не оттого, что его не печатают, а оттого, что бы он ни написал, люди лучше не станут, не станут умнее.
Конечно, это был бы другой Высоцкий, но в нем было бы меньше комплексов, мнительности, агрессии, ненужного надрыва, который тоже у него случался; он бы меньше обижался на всех, меньше ссорился с коллегами. Было бы меньше вещей, которые бы ему мешали, и больше вещей, которые бы ему помогали, потому что никогда непризнание не делает поэта умнее и выдержаннее. Наоборот, мне кажется, что Вознесенский тот же прав был, говоря в интервью мне: «Напрасно думать, будто ругня критиков в какой-то степени закаляет поэта. Она ногами выбивает из него Моцарта». С этим я готов согласиться, хотя на то ты и поэт, чтобы быть в устойчивом круге дураков.
