Вот здесь сложно, понимаете? Феномен Распутина в том, что он — сугубо городской человек, который написал лучшую деревенскую прозу 80-х годов. И его городское образование, и его городская школа, сама городская техника его письма, очень, кстати, филигранная, очень сложная,— она и позволила написать ему деревенскую прозу. Потому что о деревенщиках говорят обычно: народные здоровые корни, исконность-посконность, и прочее. Большинство деревенщиков были людьми городской культуры. И как раз драму этого раздвоения лучше всех выразил Шукшин. И Федор Абрамов, автор великой деревенской прозы. Я её не считаю великой, но многие считают. Он был, между прочим, доцентом, литературным критиком и литературоведом. Корни здесь не так важны. Важно то, что люди писали о деревне без примитивизма, без контркультурной, без антикультурной направленности. Это очень культурная проза.
И пока у Распутина была эта внутренняя культура, и пока он не впал в свои абсолютно антикультурные и иногда прямо людоедские идеи поздние, когда он не начал призывать к расправам,— он был гением. А когда он впал в почвенническую идею, когда он возненавидел модерн и город и проклял многих собратьев по перу, таких, как Евтушенко, который был его другом,— вот тут случился сбой и художественный. Мне кажется, что Распутин — один из многих условных деревенщиков, кто сохранил талант. Вот Белов его не сохранил. А поздний Распутин иногда выдавал шедевры. Например, «Нежданно-негаданно» — великий рассказ. «Сеня едет» — гениальное произведение. «Новая профессия» — удивительный пример Распутина-сатирика. Там инженер, потерявший работу в 90-ые, устраивается аниматором, тамадой. И это жестокая, насмешливая вещь, сильно написанная. Даже «Мать Ивана, дочь Ивана» произведение недурное. Хотя оно отравлено, конечно, идеей, и там масса заданности, но есть и там… во всяком случае, финальный эпизод, когда она идет через картофельное поле, где жгут ботву,— это написано медвежьей силой. Там совершенно мощные есть куски. Нет, он крупный писатель, все-таки.
Это пример человека, съеденного ложной идеей. Я боюсь, и у Солженицына были выдающиеся художественные задатки, и гениальные прозаические тексты, в частности, «Раковый корпус». Он был равен как-то своему врагу по масштабу, когда он выходил против смерти, он был сильнее, чем против государства. Но заданность съедает художника, и вот здесь, мне кажется, проблема.
Кому наследует Распутин, мне сказать очень трудно, но я парадоксальную вещь скажу: Гаршину. Гаршин тоже был человеком такой же болезненной, ранимой, обнаженной души, такой же чувствительности. И Распутин, как художник, он и прожил столько же, сколько и Гаршин. Потому что после творческого кризиса, это было, в сущности, доживание. До 37 лет он был гениальным писателем. После «Прощания с Матерой» наступил кризис, о котором Шкловский, крупнейший литературовед, сказал: «Это большая драма для нашей литературы: Распутин на распутье». И вот после этого появилось несколько неплохих рассказов, но они не идут в сравнение ни с «Живи и помни», ни с потрясающими «Деньгами для Марии», ни с «Последним сроком», ни с «Прощанием с Матерой».
«Прощание с Матерой» — это текст такой мощи, что рядом с ним можно поставить, наверное, только гаршинские страшные повести. Вот это очень интересная мысль: Распутин и Гаршин. Потому что биографического сходства между ними нет. Но, понимаете, мне кажется, Гаршин был тоже подвержен этой опасности. Если бы он не покончил с собой в припадке депрессии, он имел бы соблазн поддаться на какую-то идею, и эта идея его бы успокоила. Ведь когда человек так болезненно, так мучительно воспринимает трагедию мира, ну как Леонид Андреев, например,— у него есть соблазн прислониться к большой идее. Идея вот несколько заглушает этот напор трагической, мучительной реальности. И Андреев прислонился. Андреев в 1915-1916 годах таким шовинистом, что мама не горюй. Это тончайший Андреев-то, автор «Красного смеха», стал, можно сказать, таким проповедником войны до победного конца. Бывает, человек прислоняется к идее.
Мне кажется, что Распутин был слишком тонким, слишком нервным, слишком больным, в лучшем смысле слова, слишком болеющим душой человеком, чтобы сохранить интеллектуальную и нравственную независимость. Он вынужден был подпасть под влияние идеи, а идея его съела. А вот Гаршин сохранился. Просто, понимаете, участь человека у Гаршина и Распутина похожа. Это участь глубоко трагедийная, и она сулит нам ещё интересные сближения.
