Темой жизни они были увлечены. Но Гаспаров, безусловно, прав. Он собственно повторяет мысли из гумилёвского манифеста. Действительно, социальная проблематика интересует акмеистов в последнюю очередь, потому что Гумилёва (ну и соответственно, весь «Цех», потому что весь «Цех» потом подписывался под манифестами Гумилёва и до известной степени разделял его взгляды) интересует сила, зрелость, ответственность за свою жизнь, способность человека поставить эту жизнь на кон. Помните его знаменитые «Записки кавалериста», когда он проезжает мимо пулемётной команды, которая увязла с грязи вместе со своим пулемётом. Сначала он по этому полю изрытому проскакал мимо, спасая свою жизнь, и подумал потом: «Смешно же,— помните, как Пушкин,— смешно же, чтобы эта дрянь меня пересилила, чтобы этот страх оказался сильнее меня»,— спешился и помог им вытаскивать пулемёт, чем заработал первого Георгия — о чём он, конечно, тогда не думал.
Так вот, гумилёвские поступки все — это игра со смертью. И для него социальные обстоятельства отступают абсолютно перед этим экзистенциальным вызовом. Для Гумилёва, если человек раб, то это его проблема, это его выбор. Если он не умеет отстоять свою свободу, то тогда, естественно, он должен сам за это расплачиваться. Есть проблемы гораздо более серьёзные: жизнь и смерть, отчаяние экзистенциальное, свобода выбора и так далее.
Посмотрите, ведь для Ахматовой тоже социальная проблематика была далеко не на первом месте. Она всегда, как и Мандельштам, как и Кузмин, примыкавший к акмеистам, хотя никогда организационно не бывший членом «Цеха», они всегда интересуются силой, ясностью, трезвостью мышления; для них рабство — это опять-таки личный выбор. Они никогда не списывают ничего на социальные обстоятельства. Надо было обладать ахматовским мужеством, чтобы сказать о себе: «Вместе с вами я в ногах валялась // У кровавой куклы палача». Ахматова принимает на себя вину.
И конечно, для Гумилёва социальная проблематика отступает перед такими вещами, как личная храбрость, жизнь и смерть, совесть. Это для нас, понимаете, в России традиционно социальное почему-то оказывается впереди экзистенциального. Мне приходилось уже писать о том, что Некрасов и Бодлер — они практически близнецы-братья: они и родились одновременно, и умерли почти одновременно, и писали на сходные темы, разрабатывали оба эстетику безобразного. Но для Некрасова вот эту экзистенцию всегда заслоняла социальность — по понятным абсолютно причинам. В России вообще проблема рабства всегда выходила на первый план. Но ведь корни акмеистов не русские. Корни акмеистов — это Киплинг, это тот же Бодлер, это французские поэты, которые называли себя «проклятыми», но из этих «проклятых» наиболее непокорные и наиболее нонконформистские — такие, как Тристан Корбьер, например, том которого когда-то Гумилёв подарил Ахматовой. «Эмали и камеи» — любимая настольная книга Гумилёва, тоже чрезвычайно далёкая от социальной проблематики.
И надо сказать, что вообще Гумилёв, когда работал как переводчик, он выбирал тексты предельно далёкие от социальности. Вот Теофиля Готье он любил, да. «Эмали и камеи» — это настольная книга. Мне, кстати, недавно показали его экземпляр с автографом, и я взял его в руки с огромным трепетом. Вот для меня тоже как бы всё, что не социальное, оно имеет особенную ценность. Сам я вынужден и тоже заложник этой социальности, но в любом случае человеческое интересует меня больше, чем политическое. Другое дело, что в России политика — это такое концентрированное выражение человеческого. А так мне, конечно, Корбьер интереснее, чем, допустим, Эжен Потье, условно говоря.
