Не совсем. Если говорить о теории литературной эволюции по Тынянову, главная его мысль заключается в том, что XVIII век — это век разрывов, а XIX век — это век развития поступательного, век тихой эволюции. И в этом смысле XX век, безусловно, аукается с XVIII, и Маяковский продолжает одическую традицию. Надо сказать, что и Мандельштам продолжает одическую традицию. Но именно тот «хаос иудейский», которого Мандельштам так боялся и в который он погрузился, аукается, конечно, с хаосом XVIII века. Потому что стройность, золотой век, поступательность века XIX, когда как раз преемственность очень прослеживается, для XX века не характерна. И неслучайно Марина Цветаева говорила Мандельштаму: «Что вам, молодой Державин, мой невоспитанный стих?»
Почему она называла его молодым Державиным? Вот здесь, кстати, есть примета эпохи. Дело в том, что державинская проблема — это проблема, если угодно, одомашнивания великого, проблема перехода мифологии в быт, проблема органического сочетания жизни званской, условно говоря, жизни размеренно-бытовой, вкусной и подчеркнуто заниженной и сочетание этого с высокой, одической, философской традицией. Античность, которая, собственно, и есть главная тема Мандельштама. Уют античности, который разрушается на глазах. Приходит сначала Рим, потом варвары, и греческий уют разрушается и опошляется на глазах.
Неслучайно эта эволюция Мандельштама от эллинизма «Камня», к римской теме «Tristia» и уже к тем варварским мотивам «Воронежских тетрадей», этот чернозем, этот хаос. Я думаю, что здесь — отражение XVIII века, который через это прошел, и отражение тех катаклизмов, которые характерны для четных веков российской истории. Вот здесь Тынянов и Цветаева точно это почувствовали. Пока не похоже, чтобы XXI век был веком мирной эволюции. Пока XXI век — это век продолжающегося распада и совершенно гнойных, совершенно зловонных эксцессов этого процесса, когда действительно, уже люди расчеловечиваются на глазах. Когда, я боюсь, даже тот хрупкий слой стабильности, который давало советское государство, сейчас превратился в некое зловонное болото, где действительно все возможно. Боюсь, что России придется прийти через многие очищающие купели, чтобы вернуться к собственной традиции, к собственной матрице. Потому что представление о русской матрице, которое нам навязывается сегодня, бесконечно от России далеко. Это какие-то остатки, какие-то последыши тевтонских легенд.
