Почему у Уильяма Фолкнера всегда такое невнятное начало?

Понимаете, я понимаю, что Буковски – трогательный автор. И фраза «dirty old man love too» – это фраза, под которой любой подпишется после 30 лет. Но я никогда Буковски не любил. Он мне симпатичен как персонаж, но несимпатичен как автор. Его сравнивают с Довлатовым: мне кажется, что это все какая-то литература, не дотягивающая до великих эмоций. Где у Фицджеральда или Хемингуэя гибель всерьез, там у Буковски обаятельный алкоголизм. И мне многого не хватает в его прозе. При всем обаянии его таланта он писатель не того ранга, что и великие проклятые монстры литературы 30-50-х годов.  Не Фолкнер, прямо скажем, хотя Фолкнер пил не меньше. Просто алкоголизм Фолкнера приводил его к мрачным…

Вот здесь довольно сложная проблема. Дело в том, что не только «Дикие пальмы», которые Фолкнер задумывал именно как кинороман, но и, скажем, «Шум и ярость», экранизированная дважды — это вещи вполне экранизируемые. Но при экранизации теряется фолкнеровский нарратив, фолкнеровская композиция — довольно причудливая, фолкнеровское нелинейное повествование, постепенное раскрытие героев.

Потому что в кино вы не можете постепенно раскрыть героя, если только не прибегая к каким-то специальным приемам типа флешбеков. В кино герой сразу явлен — вот, вы его увидели и дальше можете гадать о его внешности, о его биографии. Но он явлен, что называется. Писатель, когда описывает персонажа,…

Это блистательный роман семейного упадка. Это очень южная книга. У меня есть лекция о Фолкнере, довольно подробная, но я только должен сказать, что мне «Деревушка» всегда казалась скучноватой. Да и «Особняк», в общем, скучноватый роман. Простите, мне очень стыдно, но я больше люблю «Свет в августе», я больше люблю «Шум и ярость», даже «Притчу», но сноупсовская трилогия кажется мне слишком реалистичной, что ли. Хотя другие многие фолкнеровские сочинения кажутся мне наоборот чересчур гротескными по нагромождению ужасов. А так, в принципе, это нормальный роман семейного вырождения на Юге, и это вполне в тенденции южной готики, рассказывающей постоянно об оскудении, вырождении, забвении и…

Нет, конечно, я не думаю, что он имел в виду Евангелие. Евангелие — история сына Божьего, а «Шум и ярость» — история семейного распада Компсонов, совершенно другой жанр. Я думаю, скорее четыре темперамента, и то непонятно; скорее, четыре стихии. Вспомним рассказ Шекли «Четыре стихии», где вода ознаменована кротким идиотом, без которого, тем не менее, личность неполна. Вот я боюсь, что Бенджи — это если не один из четырех темпераментов, то хотя бы одна из стихий. Евангелисты здесь, я думаю, совершенно ни при чем.

Видите, интерес к этому рассказу возник, понятное дело… У меня, во всяком случае, желание его перечитать возникло в связи с очень талантливым и интересным интервью Александра Долинина к фолкнеровскому юбилею. Мне кажется, что Долинин вообще из тех комментаторов Фолкнера, из тех его знатоков, которые чувствуют фолкнеровский нерв, очень глубоко его понимают, для которых Фолкнер — это не просто классик, а средство терапии. Видимо, потому что Долинин также трагически, также мифопоэтически воспринимает мир. И очень интересно, что он любит не только Набокова с его душевной ясностью, но и Фолкнера с его классической душевной смутой. Комментарии его к Фолкнеру всегда казались мне исчерпывающими и…

Кстати у нас есть цикл «Нобель» на «Дожде». Поэтому я перечитывал Фолкнера по этому вопросу. Я, наверное, самым достойным, самым талантливым человеком, самым стихийно одаренным считаю Маркеса. Более великого прозаика во второй половине XX века не появлялось. Но и Солженицын по масштабу своих новаций и своего протеста и радикализма, но и Варгас Льоса по интеллектуальному уровню, но и Дорис Лессинг по своей великой идее (разделение людей на разные породы, на разные вообще типы, антропологическая непреодолимость этих различий), да и даже такие авторы, как Елинек или Модиано (самые спорные) — тоже, наверное, не заслуживали бы Нобеля, если бы не заставили говорить об очень серьезных проблемах. Я не…

Смотрите, какая история происходит в американской прозе в начале 60-х годов. После смерти Фолкнера, самоубийства Хемингуэя, ухода Сэлинджера в творческое молчание, кризис большой литературы становится очевиден. Она явственно раздваивается. Она разделяется на успешную, хорошую, качественную, но коммерческую беллетристику и на «новый журнализм», на документальные расследования, потому что писать серьезную прозу становится невозможно. Расслоение затрагивает всех. Да, и как отдельный раздел — фантастика, которая тоже, в свою очередь, делится на интеллектуальную, как у Ле Гуин, и на развлекательную, как много у кого. Хотя опять же, качественный мейнстрим все-таки наличествует. Но…

Обычно рекомендуют «Золотую розу» Паустовского как самое легкое чтение, но я бы так не сказал все-таки. Хотя это убедительно и довольно полезно. Все-таки Паустовский был честный писатель, и он увлекательно рассказывал о процессе рождения замысла. Мне кажется, что и Солженицына интересно почитать, «Бодался теленок с дубом» — как формируется мировоззрение, и вот эти «ловимые» дни, когда приходят мысли, образы. И «Литературная коллекция» его. Он довольно подробно пишет о психологии творчества, о творческом процессе,— и это, может быть, самое увлекательное, что у него есть. Ну и очень полезно почитать переписку крупных авторов. Для меня дневники Чивера были в своем время совершенно настольным…

А чего там думать, собственно говоря? Это вещь достаточно подробно обсуждена и прокомментирована самим Фолкнером в его знаменитых лекциях. Он со студентами её подробно обсуждал. Он пытался написать историю о том, как умирает бабушка, и детей услали из дома. И один мальчик — брат, влюбленный в сестру Кэдди, смотрит на её штанишки, когда она залезает на вяз. Он снизу наблюдает, замечая, что штанишки испачканы, возникает тема грехопадения. Он написал это глазами идиота, потом глазами Квентина, вот этого брата, потом глазами другого брата, более-менее нормального такого, из всех героев «Шума и ярости» наиболее адекватного человека. А потом просто изложил, как все было.

И даже когда он свел…