Это вопрос, который требует фундаментального ответа, не меньше монографии. Но если говорить совсем честно, то он замолчал, потому что все сказал. Он замолчал, потому что исчерпался. А потенциал его был не очень велик. Он на самом деле такой анфан террибль, который прекращает быть «терибль», когда прекращает быть «анфан». Есть другая точка зрения, тоже очень распространенная, что роковым для него была Коммуна, он был поэтом Коммуны, и это роднит его с Маяковским.
Наверное, лучшее, что написано о Рембо — это книга «Время убийц» такого Генри Миллера, который больше известен своими «Нексусами», «Лексусами» и «Плексусами» или «Тропиками», а, по большому счету, он был гениальным литературоведом и замечательным филологом. Физиология ему не давалась. «Тропик Рака» или, тем более, «Тропик Козерога» — это книги, которые не заводят, которые не вызывают желания. Может, у меня не вызывают, может, у меня такой патологический случай. Но вот «Время убийц» — это книга, которая мне для понимания Маяковского дала очень многое. Артюр Рембо действительно замолчал, потому что великая утопия не состоялась, а вне этой утопии ему нечего было делать. Человеческое его не интересовало и скажу вам больше, в нем мало было человеческого. Он был настоящий декадент, абсолютный вырожденец, и ничего дурного нет в этом слове.
На них же на всех катастрофа Франции 1871 года, и катастрофа Коммуны, и катастрофа прусско-немецкой войны подействовала по-разному. Мне кажется, что этим трупным ядом был отравлен Мопассан. «Анжелюс» — это ведь об этом планировался роман. Мне кажется, что во Франции в 1871 году состоялся какой-то надлом роковой, не преодоленный. Можно построить церковь Сакре-Кер, можно удавить Коммуну, можно попытаться построить Пятую, Десятую республику, но нельзя преодолеть шок от этого поражения. И мне кажется, что французские трагедии 1914 и потом 1940 года — их корни там. Мне кажется, что не только Рембо — а никто не оправился. И в значительной степени катастрофа французской литературы («живопись съела литературу»,— писала Ахматова), проистекает от этого. Мне кажется, что ключевой роман Золя — это разгром; роман поразительного по силе трагизма. Хотя он не лучший в серии, но он самый откровенный. «Человек-зверь», понимаете? Ведь там эта сцена с солдатом, несущимся на фронт, финальная, где человек — зверь. Он там почувствовал, что какие-то силы вырвались на волю, которые человечество не сможет упрятать назад в бутылку. И мне кажется, что чудовищная жестокость франко-прусской войны была страшным намеком того, что будет в XX веке.
