А чего бы вы хотели? Вообще, поздний Высоцкий и к своему поколению, и к самому себе достаточно суров. Высоцкий особенно в «Охоте с вертолетом», говоря: «Что могу я один? Ничего не могу!» — совершенно отчетливо показывает свою изолированность, свое одиночество; то, что его порыв не поддержан большинством. А большинство — начальнички зовут его к своим столам, массы считают его своей собственностью и распускают о нем сплетни (слухи он особенно ненавидел), а людей, которые бы могли стать рядом («Пошли мне, господь, второго») — у него это остро чувствуется, что второго рядом нет и больше того — никого нет рядом. И поздний Высоцкий очень болезненно и остро чувствует свое одиночество. Он чувствует то, что Россия несколько вчуже наблюдает за его саморазрушением. И в известной степени, он — заложник народной любви, потому что народ с упоением ждет, когда же он у них на глазах дожжет себя. Когда же он у них на глазах фактически покончит с собой. Они его любят, они им восхищаются, но разделить его путь они совершенно не хотят. Поэтому это ощущение некоторого одиночества, загнанности и, конечно, враждебности к поколению.
Поколение во многом его предало. Не зря он говорит: «Мои друзья — известные поэты: не стоит рифмовать «кричу — торчу». Большинство поэтов-сверстников, включая Бродского, относились к нему при жизни все-таки как к представителю другого жанра. Не скажу, чтобы снисходительно — Евтушенко прислал ему телеграмму со словами: «Становлюсь перед тобой на колени», после «Охоты на волков»,— но вместе с тем их отношение к нему было достаточно отстраненным. У него своя любовь, своя слава, такой славы у нас нет. Это как многие относились к Цветаевой в 30-е годы. Вот она гибнет у всех на глазах, а Пастернак говорит: «Ну что, она так была популярна, к ней так тянулись». Тянулись, потому что всегда интересно зрелище человека, занятого самоуничтожением. А на самом-то деле Высоцкий абсолютно вправе был посетовать на глубокое внутреннее одиночество, на страшную непонятость, и на абсолютную изоляцию внутри поколения, конечно.
