Это люди, рожденные 25 января с дистанцией в 40 лет. Поздравляю всех с юбилеем Высоцкого. 85 лет, всех знавших – в особенности. Поздравляю Зеленского с полуюбилеем – 45 лет.
На самом деле, вот эта история с рождением двух актеров, двух Владимиров в один день с 40-летней дистанцией, конечно, дает некоторый повод для интеллектуальной спекуляции. Напоминаю, что в интеллектуальном плане слово «спекуляция» не несет некоего негативного ореола. Поспекулировать, поразмышлять на тему – это не более чем любопытный вызов. 40-летняя разница, здесь, конечно, о много говорит.
Вообще они, конечно, могли бы быть знакомы; более того, могли бы появляться в одних фильмах. Но эти 40 лет были потрачены, прямо скажем, на деградацию. Между 1938 и 1978-м та огромная разница, что Советский Союз потратил время отрочества Высоцкого на оттепель. Конечно, Высоцкого сформировала не оттепель, не только она, прямо скажем. Конечно, Высоцкий – дитя 70-х, в том смысле, что и Тарковский, гордо говоривший о себе, что он – рыба глубоководная. Но даже разочарования 70-х были все-таки не так масштабны, как идейный крах 90-х и нулевых.
Когда Высоцкий говорит: «Мы тоже дети страшных лет России, безвременье вливало водку в нас», он пользуется для самооправдания довольно простым риторическим ходом, хотя ему особенно оправдываться и не перед кем. Он эту водку не считал особенным грехом, а считал своего рода топливом. Но, конечно, страшные годы России, годы безвременья, которые формировали, например, Блока («Мы – дети страшных лет России, забыть не в силах ничего…») или Высоцкого, ничего общего не имеет с путинским безвременьем. Безвременье – те, лиловые годы, 1900-е, 1910-е – это время, которое, по крайней мере, было как-то окрашено.
Это время, которое было отмечено Серебряным веком, невероятным культурным подъемом. Наш Серебряный век – это, конечно, 70-е, когда на стенах нашей теплицы начала расти необычайно узорчатая плесень, когда лучшие тексты русской литературы в диапазоне от Чухонцева до Горенштейна существовали пусть и нелегально, но все же были возможны. Когда отъезд на Запад лучших (таких, как Аксенов) или смерть таких, как Высоцкий и Даль, обозначил, конечно, очень опасную черту, грань, за которой застой перешел в стагнацию, когда болото перешло в самую зловонную фазу. Начало 80-х было временем, когда наглухо забетонировано было пространство, появился Андропов.
Но 70-е все-таки были временем расцвета. Конечно, и половинчатого, и трагического, но само появление альманаха «Метрополь» уже через пять лет не было бы возможно или привело бы к другим последствиям. Следовательно, время, формировавшее Высоцкого, было по-своему и плодотворнее и неоднозначнее. Оно имело разные выходы и разные варианты продолжения.
Время, которое формировало Зеленского, на постсоветском пространстве (хотя он формировался в Украине, а это все-таки была уже отдельная страна), – это было время, которое императивно вело к кризису, и этим кризисом стала русско-украинская война. Для России это катастрофа, для Украины это тяжелейшее испытание и во многом шанс, вызов. Но в любом случае, эти 40 лет, которые разделяют Зеленского и Высоцкого, были потрачены Россией наихудшим образом. Это была невероятно масштабная деградация. Я, если честно, не вижу и 90-е годы некоторым оазисом, хотя они еще давали какие-то шансы.
А вот что касается сходства. Я на такие внешние вещи, как пресловутое рождение в один день, смотрю без особенного интереса, потому что… При всем моем чисто спекулятивном, писательском интересе к гороскопам, совпадениям, временным ловушкам, – это интерес диалектический. Скажем, моя дружба с Галей Егоровой – моим астральным двойником, которая тоже родилась в 10 вечера 20 декабря 1967 года, – диктуется прежде всего тем, что Галя – прекрасный киевский учитель, а не тем, что мы одновременно родились. Но нам это любопытно, это интересно, мы на этом познакомились.
Я не думаю, что здесь момент астрального двойничества, хотя Высоцкий и Зеленский два Водолея, два актера. Но одно родство, одно сходство (чисто актерское) я нахожу. Я не буду говорить о том, что Зеленский – личность масштаба Высоцкого. Вызовы, с которыми он столкнулся, гораздо больше. Я вполне согласен с Юлией Николаевой, которая написала: «Очень может быть, что Высоцкий – гений, но не герой. По крайней мере, не герой в античном смысле». Наверное, так.
Вернее, от него жизнь не требовала героического поведения, а требовала другого – жертвенного, гамлетовского. Это не совсем героическое в античном смысле.
Кстати, надо заметить, что у Зеленского рано появилась его знаменитая хрипота. Певческую карьеру ему этот голос всегда мешал делать, даже при замечательных музыкальных данных. Мешал именно тем, что уже на КВНе школьном в 8-м классе выяснилось, что голос Зеленского хрипловатый. И эта хрипловатость Зеленского, которая так слышна во всех его публичных выступлениях, это не следствие простуды, как у Василия Ливанова, и не следствие травмы. Просто так получилось. Рано сформировавшийся хрипловатый, низковатый голос. Он сумел сделать его существенной составляющей своей актерской харизмы.
Высоцкий свою хрипоту («Смерть давно возле меня кружила, побаивалась только хрипоты») сумел превратить, опять-таки, чуть ли не в экзистенциальный ответ. Слишком гладкий, слишком ровный голос был бы в его случае резким отклонением от нормы. Это должен был быть голос человека, много пережившего, поющего надрывно и с натугой. Высоцкий сумел сделать свой голос одним из знаков своего внутреннего опыта. И мне это очень как раз нравится.
