Не могли бы назвать трёх сильнейших мастеров короткой прозы?

Денис Драгунский об этом хорошо писал. Искать везде травму – значит, ставить себя в позицию жертвы, он от этого Бродского предостерегал. Если говорить серьезно, то я не люблю, когда появляется волапюк. Когда появляется система переименований. Когда вместо «стиль» говорят «письмо». «Посттравматическое письмо». Когда сводят все к проблеме гендера или к проблеме травмы, или к фрейдизму, к марксизму. Иными словами, когда одним ключом, в данном случае отмычкой, пытаются отомкнуть все двери. Ну это такое же  отношение к этому всему у меня, как у Набокова фрейдизму, когда тоже пытались все притянуть… Озеро обозначает то же самое.

Знакомиться надо в любом случае, потому что это расширяет ваш кругозор. И с Нагродской надо знакомиться, и с Вербицкой надо знакомиться. Надо ли читать роман «Гнев Диониса»? Надо.

Вспомним историю – Нагродская была дальней родственницей Панаевой, и у нее хранились черновики Некрасова. А надо было их выманить каким-то образом рукописи. Чуковский – а он готовил полное собрание – начал торговаться, но ему ничего не обломилось. Подошел Бабель и сказал: «Вы неправильно все делаете». В итоге Бабель пошел и вернулся со стопкой черновиков. «А как вы это сделали?» «Я начал ей хвалить роман «Гнев Диониса». Я час ей расписывал, что она – новый Достоевский». «Да? Но ведь этот роман полная…

Я перечитал один рассказ Александра Грина. Есть хороший сборник «Психологические новеллы» 1988 года, куда отобраны не самые фантастические, а самые символистские произведения Грина. Он сам называл себя не фантастом, а символистом. Туда отобраны самые парадоксальные тексты, типа «Брака Августа Эсборна». И вот там есть такой рассказ, совершенно я его не помнил. Может быть, я его не читал вовсе. «Элда и Анготэя». Этот рассказ меня потряс абсолютно, меня глубоко перепахал. Я мог бы в порядке эксперимента рассказать его завязку, чтобы посмотреть, как вы будете его продолжать.

Значит, у Грина есть гениальные рассказы, гениальные завязки, которые слабо развязаны. Самый канонический…

As for me, то с «Долины совести». Могу сказать, почему. Самая реалистическая конструкция при абсолютно фантастическом антураже, самая глубокая психология и самая сильное, убедительное, обаятельное описание любви. Понимаете, дело в том, что мы очень часто с любовью путаем зависимость. Иногда физиологическую зависимость, иногда – психологическую. Это такие формы абьюза. Они интенсивно, талантливо, тонко плетут эту сеть, иногда совершенно бессознательно. И вот вы уже оплетены, вы уже не можете сделать и шага. Это не любовь, это зависимость или созависимость.

Вот у Марины с Сережей (Сережа был профессиональный психолог) замечательно проведено это различие. А…

Наверное, Лена Элтанг действительно умеет писать красиво.  Наверное, даже Макс Фрай (который ее одно время поощрял и раскручивал) тоже умеет писать красиво. Но мне это совершенно неинтересно. Это не те явления, которые могут меня привлечь. Я слишком хорошо понимаю, как это сделано. Это как сидеть на веранде под дождем и окунать в красное вино хороший бисквит, кутаясь в плед. Практически все, что пишет Элтанг, и все, что пишет Фрай, проходит у меня по разряду пошлятины. При этом пошлятина эта интеллектуальная, утонченная, но в подоснове ее я все равно чувствую какую-то грубую материю, как если бы какой-то бесконечно утонченный человек при мне начал обсценно выражаться.

Я не могу этого…

Битники в целом, думаю, сделали две вещи. Во-первых, они воспели бунт, нонконфоризм, условно говоря, патологию, отклонение от нормы, отклонение от общепринятого. Керуак – в принципе, главным образом, в романе «В дороге» – показал возможность автоматической прозы, прозы как потока впечатлений. И, конечно, колоссальное нежелание вписываться в традиционный социум. У Берроуза это еще более отчетливо, но Берроуза, по-моему, слишком скучно читать, я «Голый завтрак» никогда не мог читать. А у Керуака да, есть этот пафос отрицания нормы, свободного странствия, свободной фиксации впечатлений. Да, это такая роуд-проза.

Ну и потом, Керуак и битники в целом научили американскую литературу…

Да, конечно. Я хорошо помню, как Виктория Ивлева пришла в «Собеседник» и принесла съемку группы «Кино», первую по тем временам,  это 1986 год. Я говорю: «Вика, а не знаете, почему группа называется «Кино»?» Она говорит: «В честь Раймона Кено». Как ни странно, кто такой Раймон Кено я знал, читал его в переводах Кудинова. И мне эта версия ужасно понравилась. Я не поверил, конечно, ни на секунду, но мне показалось очень забавным.

Раймон Кено – гениальный поэт-абсурдист. Я думаю, два таких автора есть – Анри Мишо и Раймон Кено. Превер более демократичен, более понятен. А Раймон Кено в великолепных кудиновских переводах – уточненный, язвительный, тончайший автор. Опережаю вопрос, а…

Смешное и страшное имеет общую природу. Как сказал один мой студент, и то, и другое работает с шоком. Поэтому чувство юмора абсолютно необходимо человеку, который занимается трагедией. При другом пересказе все трагическое становится комическим. Михаил Успенский однажды в послесловии к «Швейку» поставил для себя задачу пересказать Кафку на швейковском языке и пересказал «Превращение», как если его бы пересказал Швейк в пивной. Получилось очень органично. Иными словами, смешное и страшное – две стороны одной медали.

Понимаете, я понимаю, что Буковски – трогательный автор. И фраза «dirty old man love too» – это фраза, под которой любой подпишется после 30 лет. Но я никогда Буковски не любил. Он мне симпатичен как персонаж, но несимпатичен как автор. Его сравнивают с Довлатовым: мне кажется, что это все какая-то литература, не дотягивающая до великих эмоций. Где у Фицджеральда или Хемингуэя гибель всерьез, там у Буковски обаятельный алкоголизм. И мне многого не хватает в его прозе. При всем обаянии его таланта он писатель не того ранга, что и великие проклятые монстры литературы 30-50-х годов.  Не Фолкнер, прямо скажем, хотя Фолкнер пил не меньше. Просто алкоголизм Фолкнера приводил его к мрачным…

Забыт, конечно, огромный массив авторов советской детской литературы. «Водители фрегатов» Николая Чуковского или  там «Кондуит и Швамбрания» Кассиля, о которой помнят немногие счастливцы. Или Юрий Сотник, замечательный детский писатель. Или Томин, Юрий тоже. Или Коринец, или Голявкин, или, например, из детских поэтов  – Яков Аким, чьи замечательные тексты Лекманов включил в свою антологию.

Мне кажется, что советская детская литература более забыта, чем взрослая. Или все титаны взрослой более-менее на слуху, а вот титаны детской как-то подзабылись. Да и потом, понимаете, огромный массив национальных литератур, которые совершенно забыты. И Грант Матевосян, и Чабуа…