«Повести Белкина» — замечательный прорыв, но тут видите какое дело. «Точность и краткость суть главные достоинства прозы» — это, конечно, так на фоне той прозы, с которой имел дело Пушкин, возьмите даже Загоскина (лучшего) или Лажечникова — все равно чудовищное многословие, Булгарина просто читать невозможно. А Пушкин — это да, это прорыв эстетический, это французское изящество, сухость, ясность, блистательный лаконизм, удар, как это называла Цветаева. Я, конечно, Пушкина-драматурга ставлю выше Пушкина-прозаика, и проза его при всем его изяществе, все-таки очень далека от генеральной линии великой русской прозы, которую, собственно, только Толстой начал по-настоящему разрабатывать. Достоевский — в меньшей степени, он, по-моему, блестящий очеркист и сатирик. Толстой и Чехов, как называл их Набоков, dear Leva and dear Anton. Дорогой Лева и милый Антоша, два любимых автора. Вот с них началась русская проза и, конечно, с Гоголя, который все-таки ещё прозопоэтический синтез такой. Гоголь — это ещё эпос такой, не проза и не поэзия, универсальный жанр. Точно так же, как он не западник и не славянофил. Это, что называется, «литература до грехопадения», как Туровская назвала «Балладу о солдате».
Мне кажется, Пушкин в своей прозе больше полемист, больше опровергатель, нежели создатель нового стиля. Стиль пушкинской прозы в XX веке довольно маргинален — это стиль прозы Добычина, скорее, такой минимализм. Я не думаю, что это магистральный путь русской прозы, но к «Повестям Белкина» я отношусь с упоением именно в силу наличия в них пушкинских любимых инвариантов. Ведь «Гробовщик» — это, в известном смысле, автопортрет: это автор, которому являются его герои. И Сильвио, конечно,— автопортрет в «Выстреле». Это те тексты, в которых он проговорился на пике своей активности, в болдинскую осень, в лучшее время. Он проговорился откровеннее, чем в остальных, хотя лучшим, что он написал в Болдине, я все-таки считаю «Маленькие трагедии», равного которым я не вижу вообще во всей мировой культуре.
