Нет, ну как? Он нашел отклик. Видите ли, он даже, мне кажется, слишком нашел отклик, потому что несколько он был преувеличен в критических суждениях. Я слышал отзывы, что это действительно гениальная книга. Во-первых, она ни минуты не документальная, потому что там есть мистические, сказочные, фантастические моменты. Лучшим, что об этой книге написано (и о её переводе, и о книге как таковой), мне представляется довольно скептическая, скажем так осторожно, скептическая статья Дмитрия Харитонова, известного молодого филолога и сына (не побоюсь этого слова) великого переводчика Владимира Харитонова. В статье харитоновской довольно подробно разобрана вторичность (и доказательно, главное, разобрана) литтелловского романа.
При всей моей любви к Литтеллу (а я этого человека очень уважаю и за его политические тексты, и за его журналистскую храбрость) все-таки «Благоволительницы», как мне представляется, роман чрезвычайно такой компиляторский. Назовем вещи своими именами. Скомпилирован он из записок Юнгера, безусловно, очень одаренного, хотя и очень противного, по-моему, человека. А вторым его источником является эренбурговская «Буря». Во всяком случае, там и там главный герой — немецкий антрополог.
И там, и там главная проблема — проблема, впервые поставленная в полный рост ещё Домбровским в романе «Обезьяна приходит за своим черепом» — это проблема кризиса европейской цивилизации, кризиса не политического, не культурного, а антропологического: вот Европа по разным причинам не выдержала фашизма. Вот почему-то этот вопрос ставил действительно в полный рост один Домбровский — может быть, потому, что ему нечего было бояться, потому что он уже прошел ад. И он действительно ничего не боялся. В романе «Обезьяна приходит за своим черепом», который в общих чертах написан в сорок третьем — сорок четвертом годах и переработан в пятьдесят шестом, когда он получил чудом его рукопись сохранившуюся после его ареста, и он после возвращения его переписал начисто,— вот в этом романе ещё во время войны Домбровский приходит к довольно безжалостной констатации. Он приходит к выводу о том, что европейский человек не выдержал Первой мировой войны, и это проявилось во Второй, а у советского человека оказалась более крепкой закалка. Но что будет с советским человеком — тоже пока непонятно. Может быть, потому, что он погрузил себя в другой, не менее глубокий ад. Есть ад фашизма, а есть ад ГУЛАГа. И в общем, не очень понятно, что будет с человеком по возвращении оттуда. Следующий роман Домбровского «Рождение мыши» отвечает на это более подробно. И вот там есть надежда для России, вышедшей из своего ада. Насчет Европы он, мне кажется, оставался довольно скептичен.
Так что он это не придумал. А развил это весьма важно и весьма радикально тот же Эренбург. Если вы прочитаете или перечитаете сейчас «Бурю» — роман, который спас жизнь Эренбургу,— вы, может быть, поймете, почему Сталин настаивал на вручении ему Сталинской премии первой степени даже во время самой жестокой антисемитской кампании. Вот перечитайте «Бурю» — и вы увидите, что «Благоволительницы» — это не так уж хорошо.
