Боюсь, что это делается тоже по большей части подсознательно. Приходит мысль, и от нее отталкиваются две-три строчки. Как правило, размер уже есть. Очень редко мне приходит в голову поэтический сюжет, и я думаю, как бы его пересказать разными размерами. Обычно сам ритм истории; то, как она рассказывается, наводит на выбор размера.
Тут же видите, сразу возникает вопрос, который меня мучает. Тарановский открыл, а Гаспаров развил семантический ореол метра. Мы занимаемся семантическим ореолом метра не потому, что нас интересует ритмическое разнообразие, а потому, что мы действительно пытаемся понять (это главный вопрос): «Это в метре, в размере заложены те эмоции, которые заставляют нас плакать или смеяться, или это механизм культурной памяти, как называл это Гаспаров? И мы пишем этим размером потому, что предыдущая вещь, им написанная, вызывает у нас какие-то ассоциации.
Ну например, как лермонтовские эти дактили – «Тучки небесные, вечные странники» – это всегда мотив одинокого, бесприютного странствия. Действительно, это потому что так используется в литературе? Или потому что это содержит в себе определенные интонации и повороты? Мне, конечно, ближе второе, потому что выводить употребление размера только из культурной памяти мне представляется не всегда верным. Есть вещи, которых мы не знаем. Но в любом случае, сама возможность разными размерами, с разной системой рифмовки рассказать одну и ту же историю – возможность изумительная, это трюк очень хороший.
Попробуйте иногда, вот как у Пастернака в «Докторе Живаго»: сначала пишет длинной, пятистопной строкой, потом решает сделать четырехстопный, и так он идет до тех пор, пока не нашел двухстопного анапеста, которым написана «Вакханалия». Вообще, поздний Пастернак любит возвращаться к классической просодии и короткой строке: «Плетемся по грибы. Шоссе. Леса. Канавы». Ну вот какие-то такие милые, зарисовочного плана стихи. Короткая строка имеет то преимущество, что она энергичнее, мнемоничнее, то есть лучше запоминается.
Вообще, я согласен с Давидом Самойловым, который сказал: «Четырехстопный ямб мне надоел. Друзьям б подарил трехстопный – он много расторопней». И действительно, трехстопный ямб «Последних каникул» – изуродованной, но совершенно гениальной поэмы – мне кажется очень динамичным и счастливым размером. И также я люблю двухстопный анапест с его важным поэтическим ореолом.
Тут же, понимаете, когда мы выясняем семантический ореол метра, мы очень часто наблюдаем, что модальность текста воспринимается абсолютно по-разному. Для кого-то, скажем, хорей – это размер игривый и ритмичный, а для других – для поклонников Введенского и вообще обэриутов – это размер смерти и безумия. Так что вот тут и крутись. Я не думаю, что это культурная память. Я думаю, что это заложено в самом звуке. Кстати говоря, звук и ритм – это, если уж на то пошло, основные понятия штейнерианства, и, конечно, отрицать их серьезную роль немыслимо. В любой штейнерианской коммуне танцуют беспрерывно, пытаясь поймать ритм вращения Земли.
