«Мастера и Маргариту» он, думаю, не читал. Потому что он уже тогда, по-моему, не очень знакомился с русской литературой. И вообще, понимаете, он к старости утратил какие-то рецепторы, которые позволяют воспринимать новое. Он немножко закоснел. Судя по проблематике и стилю «Оригинала Лауры» (или «Происхождения Лауры»), он варился в котле своей молодости, в каких-то прежних своих идеях. Но мы не можем требовать от человека на 8-м десятке, чтобы он оставался юношески свеж.
Бродского он не понял и не воспринял совершенно. А Булгаков… Ну вот представьте себе, что он читает «Мастера и Маргариту». Для человека XIX века, причем внимательнейшим образом читавшего Сологуба, это такие «Навьи Чары». И действительно, если посмотреть на роман Булгакова глазами человека начала XX века, человека, который прошел школу модерна, это роман типа, не знаю, какого-то сильно разбавленного Мережковского. Потому что вся сцена шабаша из «Леонардо да Винчи», из «Воскресших богов» плавно перенесена в «Мастера и Маргариту», в «Крем Азазелло». Это такие зады журнала «Нива», вставленные в советскую эпоху — бледное подражание Ильфу и Петрову на фоне подражания «Навьим чарам».
Кстати, вот дарю идею — может быть, кто-то заинтересуется «Навьими Чарами» как источником вдохновения Набокова в «Бледном огне». Потому что ведь в чем идея «Бледного огня», которая восходит еще к идее «Ultima Thule» и «Solus Rex»? О чем вообще «Solus Rex»? О том, что происходящие в нашей реальности катаклизмы являются каким-то бледным эхом катаклизмов на Антитерре, как это названо в «Аде» — каких-то проявлений высшего мира. Вот как, собственно, Триродов у нас здесь является помещиком, а где-то на острове — королем. Вот точно так же художник Синеусов теряет жену, а король где-то в высшей реальности теряет королеву Белинду.
И кстати, «Solus Rex» по своей, простите, стилистике очень близок к «Навьим Чарам». Просто в «Творимой легенде» надо читать не просто 1-й том (собственно, «Навьи Чары»), а и 2-й тоже. 3-й, когда революция на острове — там уже совсем в никуда. И извержение одновременно. В общем, ужас.
Но сама мысль, безвкусно выраженная Сологубом, о том, что «всё видимое нами — только отблеск, только тени от незримого очами» — это вечная соловьевская, платоновская, неоплатоновская очень конструктивная идея. Ведь про что, собственно, «Бледный огонь»? Про то, что убийство Шейда является тенью. Шейд — это тень гибели в какой-то другой реальности зембланского короля. То, что Шейд прикрывает собой несчастного Боткина (Кинбота) — это случайность. Но в представлении Боткина, сошедшего с ума эмигранта, это не так.
И действительно, какая версия мира убедительнее — реалистическая или созданная безумцем? У безумца всегда логичнее. Кстати, на эту же тему написан и «Страж» Чарльза Маклина. Версия безумца красивее, логичнее, может быть, правдивее (правдоподобнее, во всяком случае), потому что логичность, как говорил Фурман, первый признак неправдоподобия.
Но то, что «Творимая легенда» — это первый в истории роман, где прослежены параллели между нашей вселенной и воображаемым удивительным мистическим миром, где события дублируют друг друга — это безусловно так. И влияние «Творимой легенды», скажем, на «Мастера и Маргариту» огромно. Другое дело, что Набоков никогда в жизни не признался бы в этом влиянии. Но он его испытывал совершенно точно.
