Войти на БыковФМ через
Закрыть
Литература

Что вы можете рассказать о «Пире во время чумы» Александра Пушкина?

Дмитрий Быков
>100

Я ставлю этот спектакль, правда, теперь неизвестно, кто и когда его увидит. Но мы все репетиции провели. У меня есть такая своя концепция: все четыре «маленьких трагедии» — это, в сущности, вариация на одну тему. И я предполагал это ставить с двумя главными исполнителями, потому что противостояние молодости и старости, весьма актуальное для пушкинской зрелости, было там ключевым. Альбер и Барон в «Скупом рыцаре», Дон Гуан и Командор в «Каменном госте», священник и Вальсингам в «Пире во время чумы», Моцарт и Сальери в «Моцарте и Сальери». Вот этот стык — старость и молодость, скупость и расточительность, скорбь и веселье, щедрость и зависть, условно говоря,— так сошлись причудливо, и амбивалентность этих пьес в том, что их можно сыграть и прямо противоположным образом. Альбер, скажем, может быть совершенно омерзителен, а Барон по-своему поэт, и для меня Барон, произносящий монолог над своими сундуками,— это поэт над собранием своих текстов. Потому что пока другие жили, он копил, он собирал эти моменты жизни; каждая слезинка, там собранная, каждая строчка — это результат накопительства. Он рыцарь, но он скупой; он скуп, потому что так собирает, так коллекционирует жизнь.

«Моцарта и Сальери» можно сыграть совершенно противоположным образом. Можно сыграть страшного Моцарта, который издевается над Сальери и провоцирует его. Дон Гуана можно сыграть омерзительным типом, совершенно растленным. Противостояние священника и Вальсингама можно решить совершенно иначе. То есть амбивалентность этих текстов для меня очевидна, она входит в авторскую задачу, тем более что название каждой пьесы — оксюморон. «Пир во время чумы», «Каменный гость» (не может гость быть каменным, он не ходит), «Моцарт и Сальери» (такая контраверсия), «Скупой рыцарь»,— на этой амбивалентности надо все строить.

Что касается «Пира во время чумы», то здесь как раз наиболее важна для Пушкина тема двух возможных преодолений трагедии. Есть способ священника — способ религиозного служения. Есть способ Вальсингама — способ оргиастического, во многих отношениях гениального самозабвения. В русской поэзии нет более мрачных и более чеканных строк, чем: «Итак,— хвала тебе, Чума!». Эти четыре ямбических удара, в каком-то смысле повторяющих державинское: «Глагол времен! Металла звон!».

Итак,— хвала тебе, Чума!
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твое призванье!
Бокалы пеним дружно мы
И девы-розы пьем дыханье,—
Быть может, полное Чумы!

За кем же здесь моральная правота? Как ни странно, моральная правота за Мери. Точно так же, как в противостоянии Лаевского и фон Корена моральная правота за дьяконом, который и олицетворяет собой милосердие и сострадание, условно говоря, третий путь, понимаете? Его нет в «Моцарте и Сальери», его нет в «Скупом рыцаре» (Герцог — не в счет, какой там у Герцога третий путь?), его нет в «Каменном госте» (не Донна же Анна, верно?), а вот Мери, и вечная недооценка песни Мери, которая казалась такой слабенькой на фоне потрясающего гимна Вальсингама, а вот пришел Шнитке и сделал из не абсолютно гениальное музыкальное произведение. Я без слез это слушать не могу, я сейчас все время кручу эту запись.

Надо сказать, что когда в литературном кружке (в ЛИТО) Глеба Семенова кто-то умирал, то на похоронах всегда они ставили вот эту из фильма Швейцера 1979 года, из «Маленьких трагедий», колокола и лютни, эту потрясающую песню Шнитке:

Было время, процветала
В мире наша сторона:
В воскресение бывала
Церковь божия полна;
Наших деток в шумной школе
Раздавались голоса,
И сверкали в светлом поле
Серп и быстрая коса.

Я помню, как на похоронах Слепаковой, на поминках тоже заводили кассету, она хранилась у нее. Потому что Слепакова была такой хранительницей традиций семеновского ЛИТО, и на похоронах самого Семенова тоже, когда собрались все его ученики (он был главный учитель ленинградских поэтов), все они слушали «Было время, процветала в мире наша сторона». Это действительно такой гимн, тоже гимн. Там сказано: «Благодарим, задумчивая Мери, благодарим за жалобную песню!». Она не жалобная, она невероятно мужественная:

Я молю: не приближайся
К телу Дженни ты своей,
Уст умерших не касайся,
Следуй издали за ней.

Я думаю, что величайший музыкальный подвиг Шнитке именно в этом. Я вообще считаю его гениальным композитором, я очень люблю все им написанное: им «Concerto Grosso», конечно, и «Бал», конечно, вальс из «Экипажа» вообще мне кажется лучшей русской музыкой. Господи, а «Gross Vater» какой в «Царе Петре» («Как царь Петр арапа женил») . Я считаю, что невзирая на то, что эту картину считали неудачей, я считаю, что там он прыгнул выше головы. Потому что это такой Отелло наоборот, вернее, приквел к «русскому Отелло», вот уж где она его полюбила за муки. Но мне кажется, что абсолютно музыка Шнитке в «Маленьких трагедиях». Он целомудренно воздержался оттого, чтобы омузыкаливать великий гимн Вальсингама, он там просто дан речетативом (Трофимов его читает), но потрясающе совершенно сделана песня Мери. Стихи Пушкина раскрылись по-настоящему благодаря этой гениальной, трагической и, как ни странно, торжественной мелодии. Понимаете, могла бы быть просто скрипочка, волынка, а ведь это лютня и колокола. Вот и там потрясающее самоотречение:

И когда зараза минет,
Посети мой бедный прах;
А Эдмонда не покинет
Дженни даже в небесах!

Тут очень важно, что если чума — предмет хвалы и восхищения у Вальсингама (восхищение черное, но все-таки), то у Мери — бесконечная неприязнь, «зараза минет», омерзение к чему-то, что посягнуло на человеческое чувство, на человечность; на такую сложную и прекрасную, такую редкую вещь, как любовь, посягает такая ерунда, как чума,— мерзость какая-то; паразит, в крови живущий. И никакая масштабная эпидемия не сделает масштабной чуму, не сделает вирус великим. Вот в этом-то, собственно, и величие «Пира во время чума»: в нем, помимо впервые явленного противоречия двух подходов к жизни, дан третий вариант, вариант смирения:

Сестра моей печали и позора,
Приляг на грудь мою.

Это лучшее, что можно сказать на чумном пиру. Я думаю, что озарение, которое Пушкин пережил в Болдине, сочиняя эту вещь, несравнимо ни с чем в русской истории. Хотя, кстати, очень интересное наблюдение Якобсона, которое необходимо было бы развить: почему во время болдинских периодов у Пушкина написаны все три ключевых текста об ожившей статуте: «Медный всадник», обработанный в Болдине; «Золотой петушок» и «Каменый гость». Видимо, Болдино с его темой уединения, пограничья как-то располагало к трансформации вот этой именно темы и к ее развитию. В любом случае, для меня, конечно, лучшее, что написал Пушкин, высший взлет его дарования,— это именно «Маленькие трагедии», и, прежде всего, вот это самое.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Кто занимался интерпретацией сказок Александра Пушкина? У кого можно об этом почитать?

Не случайно, что многие спрашивают об этих сказках, потому что описанные в них ситуации — прежде всего «Золотой петушок» или «Сказка о попе и работнике его Балде» — все это становится пугающе актуальным. Ну, понимаете, не так уж много я могу назвать работ, которые бы анализировали прицельно пушкинские сказки. Помимо прицельно существующих многочисленных работ о фольклорности, народности Пушкина (все это, как вы понимаете, в сталинский период советского литературоведения активно насаждалось), я назвал бы прежде всего работу Ахматовой о фабульном генезисе «Сказки о золотом петушке». Она возвела это к Вашингтону Ирвингу и торжествующе обнаружила эту книгу у Пушкина в библиотеке.

А…

Можно ли провести параллели между тиранией государственной и семейной?

Это огромная и важная тема. Для меня очень много значит в последнее время роман «Что делать?». Объясню — почему. Только потому, что дети действительно возжелали расшифровать его цифровой ряд, и мне постоянно приходилось его перечитывать. И мне кажется, я эту книгу понял. Ну, то есть писал же Ленин, что её нельзя читать, когда молоко на губах не обсохло. Пока в России будет торжествовать тираническая семья, о политической свободе в ней мечтать невозможно.

Так вот, я понимаю, что со мной кто-то не согласится, будет плеваться кипящей желчи, но назову вещи своими именами.

Пушкинская записка «О народном воспитании», поданная им в двадцать шестом… в двадцать седьмом году по поручению…

Почему мне кажется, что Чацкий из пьесы Грибоедова «Горе от Ума» — напыщенный дурак?

Знаете, вы не первый, кто пришел к этому выводу. К нему же приходил и Белинский, отчасти и Пушкин. Но я думаю, что Чацкий произносит свои монологи не потому, что он демонстрирует себя. А потому что для него естественно верить, как для всякого умного человека, не отягощенного снобизмом, что он может быть услышан, что он может быть понят. Для него естественно, как для истинно умного человека, думать о людях хорошо, а не презирать их. Понимаете, у нас, к сожалению, у очень многих ум отождествляется с язвительностью, с умением сказать гадость о ближнем. Сказать гадость о ближнем не штука, это, как правило, результат дотошного самонаблюдения, долгой самоненависти и экстраполяции. Вот вы знаете о себе…

Что хотел Марлен Хуциев рассказать о Пушкине? Почему этот замысел не воплотился?

Я бы дорого дал, чтобы прочитать этот кинороман полностью, отрывки из него когда-то печатались в неделе. И это была хорошая история. Видите, дело в том, что хорошей книги о Пушкине (кроме, может быть, гершензоновской «Мудрости Пушкина», да и то она далеко не универсальна) у нас нет, не получилось ни у Ходасевича, ни у Тынянова. Они, кстати, друг друга терпеть не могли. Может быть, только целостная, восстановленная русская культура могла бы Пушкина целиком осмылить. А в расколотом состоянии Пушкина уже как-то и не поймешь: ведь это как в финале у Хуциева в «Бесконечности», когда герой в молодости и герой в зрелости идут по берегам реки. Сначала ещё могут друг друга коснуться, а потом эта река все шире, и…

Не могли бы вы рассказать о сборнике «Стихотерапия», который вы хотели собрать с Новеллой Матвеевой? Как стихотворения могут улучшить самочувствие?

Понимаете, тут есть два направления. С одной стороны, это эвфония, то есть благозвучие — стихи, которые иногда на уровне звука внушают вам эйфорию, твёрдость, спокойствие и так далее. А есть тексты, которые на уровне содержательном позволяют вам бороться с физическим недомоганием. На уровне ритма — одно, а на уровне содержательном есть некоторые ключевые слова, которые сами по себе несут позитив.

Вот у Матвеевой — человека, часто страдавшего от физических недомоганий, от головокружений, от меньерной болезни вестибулярного аппарата и так далее,— у неё был довольно большой опыт выбора таких текстов. Она, например, считала, что некоторые стихи Шаламова, которые внешне кажутся…

В чем причина мрачного настроения режиссера Руи Ногейра? Согласны ли вы с его оценкой дружбы в книге «Разговоры с Мельвилем»: «Дружба — это явление, в которое я не верю, в жизни ни разу не встречал. Если вас двое, один обязательно предаст»? Эпатаж ли это?

Я не думаю, что это эпатаж. «Друзей полно, а друга нет» — это пушкинская мысль из приписываемых ему. Да, собственно говоря, у Пушкина мы находим достаточно скептические высказывания о друзьях, о родных, в «Онегине» этого довольно много. «И нет той мерзейшей клеветы, которую ваш друг о вас не повторил бы мимоходом». Я не стал бы переоценивать дружбы. Я уже говорил, что в моей жизни был один друг, на чью абсолютную поддержку я мог всегда рассчитывать. Именно потому, что он следовал правилу «Платон мне истина», а не «Платон мне друг, но истина дороже». Таких людей очень мало, есть у меня несколько таких друзей еще, но называть я их не буду, чтобы не осложнить им жизнь. Это не люди из власти,…

На кого из зарубежных классиков опирался Александр Пушкин? Каково влияние римской поэзии на него?

Знаете, «читал охотно Апулея, а Цицерона не читал». У Пушкина был довольно избирательный вкус в римской поэзии. И влияние римлян на него было, соответственно, чрезвычайно разным на протяжении жизни. Горация он любил и переводил. Не зря, во всяком случае, не напрасен его интерес к «Памятнику», потому что здесь мысли, высказанные Горацием впервые, вошли в кровь мировой литературы. Стали одной из любимейших тем. Перевод этот — «Кто из богов мне возвратил…» — для него тоже чрезвычайно важен. Он умел извлекать из римской поэзии всякие замечательные актуальные смыслы, тому пример «На выздоровление Лукулла». Я думаю, он хорошо понимал, что в известном смысле Российская Империя наследует Риму,…

Кто является важнейшими авторами в русской поэзии, без вклада которых нельзя воспринять поэзию в целом?

Ну по моим ощущениям, такие авторы в российской литературе — это все очень субъективно. Я помню, как с Шефнером мне посчастливилось разговаривать, он считал, что Бенедиктов очень сильно изменил русскую поэзию, расширил её словарь, и золотая линия русской поэзии проходит через него.

Но я считаю, что главные авторы, помимо Пушкина, который бесспорен — это, конечно, Некрасов, Блок, Маяковский, Заболоцкий, Пастернак. А дальше я затрудняюсь с определением, потому что это все близко очень, но я не вижу дальше поэта, который бы обозначил свою тему — тему, которой до него и без него не было бы. Есть такое мнение, что Хлебников. Хлебников, наверное, да, в том смысле, что очень многими подхвачены его…