Ну, это не самая органичная для Симонова пьеса. Пьеса, в которой он попробовал быть модернистом. Такой театральный модерн, не очень удачный.
Ну, как бы сказать? Это не лучшая пьеса неровного писателя в постановке хорошего честного советского режиссера, с замечательными актерами. Высоцкий эту работу не любил. Она казалась ему довольно искусственной. Да и вообще, понимаете, там сценические приемы этой пьесы, ее такая невинная хемингуэевщина — это попытки переписать русский вопрос средствами 1972 года.
Симонов был честный литератор. Действительно, честный, безусловно, очень одаренный. Но у него были пределы. Мыслителем он не был. Он был довольно стихийным, довольно случайным выразителем великой любовной драмы, когда писал «С тобой и без тебя». Когда через него, как через Пастернака в 1917 году («Сестра моя — жизнь»), явилась главная лирическая книга войны.
Главная лирическая книга войны, подчеркиваю — именно книга стихов, а не просто сборник. Книга, в которой рассказывается вечная фабула: когда мальчик уходит на войну, он уходит, чтобы завоевать девочку, а когда он возвращается с войны, выжженный изнутри, девочка ему уже не нужна. Вот об этом история.
Потом, в остальное время он ничего равного этому не написал. Его проза о войне — там есть блестящие образцы, такие, как «Мы не увидимся с тобой» или «Двадцать дней без войны», или «Случай с Полыниным». Но это именно повести. Для романа о войне нужно быть мыслителем.
Мыслителем Симонов не был. Даже Гроссман, на мой взгляд, при том, что у него был несравнимо больший талант прозаика, концептуально о войне не высказался.
Для того, чтобы писать о Второй мировой, надо быть философом ранга Хайдеггера. Но Хайдеггера я не особо долюбливаю, поэтому философом ранга Витгенштейна, назовем это так. Человека, который может промыть глаза миллионам людей. Человека, который может радикально переосмыслить историю во внеидеологических или в идеологических, но иных, новых координатах.
Такого человека пока не появилось, и все попытки это сделать — иногда попытки очень широковещательные, иногда с огромным пиаром, иногда с огромным самомнением — кончались ничем. Значит, должен прийти человек, который будет смотреть на войну глазами человека из будущего. Событие такого масштаба нуждается в таком же удалении.
Симонов же даже в лучших своих образчиках никак не мыслитель. Он совершенно не философ. Он человек, очень тонко чувствовавший время. Иногда использовавший это для откровенной конъюнктуры, как в чудовищной книге «Друзья и враги». Иногда прозревавший довольно глубокие вещи психологически, как в том же «Случае с Полыниным». Но это, тем не менее, никоим образом не осмыслитель советской истории.
Я вообще думаю, что прозаиком-то он был скорее вынужденно, потому что кончился лирический мотор. Драматург он хороший, циничный и сценичный, понимающий, как это делать. «Под каштанами Праги» и то вполне хорошая пьеса, хотя откровенно проходная. Свои сталинские премии он честно зарабатывал. Сталин уж полную-то халтуру не поощрял. Другое дело, что интереснее всего Симонов, как ни странно, в своих фронтовых дневниках — не в стихах, конечно.
