Меня поражало, во-первых, его доброжелательное любопытство к молодым литераторам и понимание того, что мы делали. Он был большим авангардистом, чем мы, и для него не было загадок в том, что мы делаем.
Его отзыв об «Орфографии» оказался когда-то для меня совершенно незаменимым, окрыляющим, и главным образом потому, что он это матери сказал. Мы приехали с ней на Парижскую книжную ярмарку. Я мать захватил с собой за свой счет. Я никогда не занимался получением взяток от власти. Да и у нее были свои деньги, она могла себе позволить слетать в Париж.
И вот стоим мы у лифта, и Аксенов ей говорит: «Сын ваш написал классный роман, особенно хорошие такие-то и такие-то вещи». Он назвал их. И я просто был вне себя от счастья. А мать Аксенова очень любила, для нее он был героем молодости. Она говорит: «Да, он молодец».
Кстати, помимо этой доброты, он был еще и хорошим врачом. И все ипохондрики вроде меня постоянно обращались к нему за советами. Он лучше Чехова относился к пациентам. Чехов всегда давал им пурген, а вот Аксенова давал очень точные советы. Ну и потом, Аксенов же был такой праздничный, такой доброжелательный, такой широкий.
Я с первого своего общения с ним – в Америке, в 1994 году, когда я был у него в гостях в Вашингтоне, он меня тогда кальвадосом угощал (а потом постепенно меня сподвиг отказаться от алкоголя), – вот тогдашний разговор с Аксеновым сильно на меня подействовал. Мне очень понравилась его реплика одна. Я говорю: «Какие у вас были фанаты в 60-е годы, нам таких не досталось». И он отвечает: «Нет, почему? Вам достались девушки 90-х с их туповатой задумчивостью». Я помню, как меня поразила точность этого определения.
Да и вообще, в нем было много искрометности и очарования. Чувствовалось, что талант его щедр, что ему не нужно нажимать на себя, как на губку, чтобы выпустить эти фонтанчики остроумия и легкомыслия. Помните, как говорил Бунин про Толстого: «Писал с силой кита, испускающего фонтан». Я думаю, единственное, что роднит Алексея Толстого с Аксеновым, так это потрясающая щедрость, эта легкость фонтанирования. Когда мы читаем «Ожог», мы просто чувствуем, как его прет, как он восторгается собственной свободой: «Чем пахло нам в пахло? Что нюхало наше нюхало?» Восторг какой-то, искрометность, фонтан! Нет, конечно, никто другой так не мог.
