Я с Алексиным был немного знаком. Я интервьюировал его в Израиле (по-моему, в Тель-Авиве). Но знал я его еще по России. Как и большинство русских советских писателей, Алексин пережил свой творческий пик в 70-е годы. Надо сказать, что в 70-е годы все писали лучше всего: и Аксенов, и Вознесенский, Коваль, ну и Алексин.
Алексин был чистый young adult. Это не для детей и это не для взрослых. Это для подростка, который решает для себя тяжелые нравственные вопросы. Самым любимым произведением самого Алексина у него был «Поздний ребенок». Мне очень нравилось «А тем временем где-то», из которой Васильев сделал блистательную картину «Фотографии на стене» (и благодаря песням Окуджавы, и благодаря потрясающей музыке легендарной, неизвестного автора, и благодаря совершенно гениальной – ну, не гениальной, но очень талантливой – повести Алексина с блестящим названием «А тем временем где-то»). Мы живем, а тем временем где-то происходит трагедия. И мы не знаем о ней, но чувствуем. Там потрясающий образ этой женщины.
Меньше я у него любил Алика Деткина, детективную повесть, где очень талантливо имитируется речь книжного подростка. Я вообще считал, что Алексин – писатель для интеллигентных детей, интеллигентных одиночек. Именно поэтому я никогда не мог ему простить повести «Безумная Евдокия». Я и при личной встрече ему сказал: «Я у вас люблю то-то и то-то; все, вплоть до «Сигнальщиков и горнистов», нормально, но, простите, «Безумную Евдокию» я вам простить не могу. Потому что это повесть об эгоизме талантливой девочки Оли, которая ради первенства во всем довела до безумия свою мать. Там она в походе пропала, все ее уже мысленно похоронили, а она вот пошла обходным путем. О том, что талантливые дети, избалованные хорошим отношением, становятся черствыми. Это то, что я вечно слышал, вечно выслушивал (слава богу, не от своих домашних: «Эгоизм, зазнайство, отрыв от коллектива».
И Алексин начал мне объяснять, что талантливых часто травят, и его травили. Но он не имел это в виду. Он имел в виду действительно этот феномен, когда человек начинает рано, когда его рано объявляют гением и ломают его судьбу. Но все равно это плохая вещь, я ее не принимаю. Я думаю, на ней он и сломался. А вот действительно превосходные произведения – «Поздний ребенок», «Мой брат играет на кларнете», довольно забавная вещь «Тайный сигнал барабанщика», ранняя совсем.
Понимаете, он умел разговаривать с детьми. Умел с ними разговаривать. И – что хотите делайте, – но очень хорошая повесть «Третий в пятом ряду». Реально хорошая повесть. Потом Алексин стал литературным чиновником, ходил под Михалковым, и это ему вредило. Но он умел – и это важно – разговаривать с этими тонкими, изломанными, нервными детьми советских 70-х. Потому что он сам был одним из них, и он это в себе сохранил.
Понимаете, тогда же было много подростковых писателей. Юрий Яковлев, например, с его «Рыцарем Васей». Я не большой был любитель Юрия Яковлева, я Алексина больше любил. Сотник, Коринец, Коваль – это были великолепные авторы. Коваль так просто гений, мне кажется. Ким, кстати, это мнение разделяет вполне, они же однокашники. Я думаю, что Алексин для нас и для нашего поколения многое значил и многое сделал. Вот это важно.
