Видите ли, замысел Аксёнова был неясен, пока он не начал на наших глазах забываться. Конечно, то, что Аксёнов тогда, верный своей теории полифонического романа, предпочёл упаковать серьёзные и глубокие идеи «Острова Крым» в такую авантюрно-провокативную и во многих отношениях масскультовую форму — это сослужило роману, наверное, не очень хорошую службу. Наверное. Потому что всё-таки сам по себе «Остров Крым» — это роман очень серьёзный, роман о том, что интеллигенции не следует стремиться к слиянию с народом; народ её съест — и она ничего не изменит. Нужно уметь обосабливаться, нужно уметь прокапывать проливы и выстраивать мосты. «Проложите, проложите хоть тоннель по дну реки»,— это Высоцкий в то же время о необходимости строить коммуникации. Но эти коммуникации надо строить, всё-таки сначала отделившись.
Я не думаю, что Искандер воспринимал роман скептически — просто ему действительно форма, упаковка этого романа, да, наверное, казалась несерьёзной. Но Аксёнов вообще свои прозрения очень редко упаковывал в какую-то патетическую форму. Например, о «Затоваренной бочкотаре» он говорил: «Ну, это же просто стилистическое упражнение». И то же самое говорил про «Золотую нашу железку», а ведь там сказаны и угаданы очень многие вещи о России. А уж такие вещи, как «Рандеву» или «Стальная птица» — они вообще просто зашифрованы. Поэтому я думаю, что правильный подход к «Острову Крыму» — это, продираясь сквозь его трешовую форму, прислушиваться к серьёзным эпизодам, прежде всего таким, как эпизод с кликушей, когда Лучников, помните, слушает записи.
Там ведь какая история? «Остров Крым» — трагический роман, но эта трагедия входит в него дозированно, осторожно. Она — как бы как удочка, как умный рыбак — подёргивает читателя. Она ему не даёт забыться, напоминает ему, что здесь всё серьёзно, но эти напоминания строго дозированы. В романе много смешного, пародийного, провокативного, но в основе его — очень умная и взрослая боль, очень серьёзная боль.
