Труднее было бы объяснить, почему оно нравилось Ахматовой. Потому что это очень плохие стихи. Плохие с точки зрения материи стиха, но они извиняются тем, что их писал человек в сильном стрессе, без всяких, я уверен, конформных мотивов. Просто у него были такие периоды, как у Мандельштама, когда ему хотелось слиться с массой. И такие периоды бывают. Он сам говорил: «Меня восхищало, что я иду на работу одновременно с сотнями миллионов людей». Это понятно, это восхищает. Но при этом, мне кажется, стихотворение мало того, что совершенно демагогическое, оно ещё построено на каких-то совершенно ложных посылках. Насчет того, что:
И такого на свете нигде не найти языка,
Чтобы смог говорящий взглянуть на народ свысока.
Там «рот, говорящий неправду, закроет народ», и так далее,— все это такая демагогия, ещё хуже советской, потому что искренняя. Да и вообще, это упоение народом могло понравиться Ахматовой как художественный факт, как интересный момент эволюции. Ахматова вообще имела вкусы довольно своеобразные. Даже если это стихотворение её искренне восхищало, что возможно, но она называла лучшим русским любовным стихотворением стихотворение Мандельштама «Мастерица виноватых взоров…». Лучшим любовным стихотворением XX века она называла Петровых «Назначь мне свидание на этом свете…». Сам Бродский говорил, что честь русской поэзии в военной теме защитил Семен Липкин, лучшее произведение которого на военную тему — «Техник-интендант».
Очень сложные вкусы, и о них, во-первых, non disputandum, а во-вторых, довольно много факторов, которые влияют на такой выбор. Ахматовой нравилось, допустим, это стихотворение, но Ахматовой столько всего нравилось! И это как раз приятно, что она, скорее всего, склонна была перехваливать, а не переругивать и не недооценивать очень многих авторов. Даже когда у нее была ясная, подспудная неприязнь к текстам, как, например, к «Доктору Живаго», она старалась сказать о нем что-нибудь хорошее. Сказать: «зато прекрасные картины природы». Это добрые нравы литературы, как она их понимала.
