В том, что, по мнению Тарковского, Солярис — это совесть. А по мнению Лема, Солярис — это неизвестная субстанция, которая, может быть, посылает им этих женщин или этих детей только как форму установления контакта; может быть, она приятное им делает, эта океаническая слизь. Мы же не знаем намерений Соляриса, зачем он это делает? Солярис — это память, а память всегда ограничена, всегда уже оригинала. И почему она посылает нам эти образы? Мы же не знаем: память — это пытка или величайшее благодеяние? То, что вы помните многих своих женщин, многих своих возлюбленных,— это для вас пытка или счастье? Мы же этого не знаем. А для Тарковского это проблема совести, и там много христианской символики, много монологов, вписанных Горенштейном по заданию Тарковского, где речь идет именно о бережном отношении к земле, бережном отношении к людям.
«Солярис» гениален изобразительно: Юсов его так решил, Тарковский так его придумал, Брейгель так туда вписался. У меня всегда любые недомогания проходят, когда я его смотрю. Помню, я однажды начал с дикой головной болью его смотреть, и тут же отпустило. Потому что это такой пример нечеловеческой гармонии. Я помню, как Наталья Бондарчук рассказывала, как они плакали, когда разбирали декорации библиотеки. Потому что это был идеальный мир, и я, честно говоря, очень люблю эту картину, но к мировоззрению Тарковского, как и к его убеждениям, как и к его штейнерианству, как и к теоретической, моральной составляющей этого фильма я отношусь с крайним скепсисом.
Это такой пир визуальности. Тарковскому повезло, что его соавтором по «Рублеву» был Андрей Кончаловский — действительно, блестящий сценарист; человек с очень странными убеждениями… Я с большим удивлением узнал, как он осудил в Венеции развенчание культа личности, то есть то событие, которое его сформировало, в общем. Но как бы мы на это ни смотрели, сценарист он очень крепкий, очень классный. И поэтому «Андрей Рублев» — это фильм, в котором не только прекрасное визуальное, но и очень сильные диалоги (диалоги, я думаю, Тарковского с Кончаловским).
А вот «Солярис» несколько примитивнее по замыслу. Опять-таки, очень повезло и Мишарину, и Тарковскому, что его соавтором по «Зеркалу» был именно Мишарин. Ему нужен был сильный, крепкий сценарист, потому что сам по себе Тарковский, как сказала Майя Туровская, не может оцениваться в категориях «умный — неумный». Я ей сказал в интервью, что Тарковский, при всей гениальности своей, был человеком недалеким. Это другая категория, он был человек мистический. Да, он был человек с озарениями, но читать его дневники просто иногда невыносимо. Плоское мышление совершенно. Вот и «Солярис», мне кажется, это довольно плоское мышление, при этом гениальная картина.
