Войти на БыковФМ через
Закрыть

 «Стальная птица» и «Золотая наша Железка» Василия Аксенова – это дилогия?

Дмитрий Быков
>250

Да, можно так сказать. Потому что они, во-первых, написаны подряд. А во-вторых, «Золотая наша Железка» – это, в общем, повесть о шарашке, которую Аксенов предполагал напечатать. Она в «Юности» уже была набрана, но в последний момент запрещена. 

«Стальная птица» – это повесть о Советском Союзе, я так понимаю эту вещь. Казалось бы, очень многие люди, глубоко понимающие Аксенова, интересующиеся им, обходят «Стальную птицу». Это повесть 1965 года, повесть глобального разочарования Аксенова в каких-то иллюзиях сосуществования. После 1963 года ему все, по-моему, стало понятно. Он предпринял такую смехотворную попытку компромисса, написав статью в «Правде». Ему потом всю жизнь ее припоминали: статья довольно наивная, но, в общем, ничего дурного в труде «со всеми сообща и заодно с правопорядком» нет. Просто пока ты хочешь трудиться сообща, тебе незаметно подменяют душу и мотивацию.

К 1965 году у Аксенова никаких иллюзий не осталось. Он начал понимать, что перед ним. Он понял, что перед ним, может быть, сверхчеловеческий, но бесчеловечный проект. Поэтому финал книги, когда Стальная птица перед отлетом начинает извлекать свои страшные слова, весь этот абырвалг («Фр-фр», «Грр», и так далее),  – это, конечно, полная дискоммуникация, полный отказ от сосуществования с советской системой, а в написанном тремя годами позже «Рандеву» – уже и с Российской Империей. Аксенов к 1968 году все для себя понял. И Прага не была для него сюрпризом. И то, что он после Праги ушел в длительный запой, не было для него следствием шока: это было для него следствием худших опасений. 

Ну а «Золотая наша Железка» – это прощание с иллюзиями шарашки, с представлением о том, что в Советском Союзе можно было выполнять госзаказ и быть при этом морально свободным. Вообще Советский Союз был нашей Стальной птицей, был Золотой нашей Железкой. Помните, когда там Стальную птицу, этого страшного персонажа, обитающего в лифте высотного дома, врач кладет на операционный стол. Он видит, что вся структура, вся ткань его организма устроены не по-человечески. Что это не живое существо; вернее, живое, но не органическое.

Да, в Стальной птице есть свое очарование: помните, у него два мешка, в одном мясо, в другом рыба, и из обоих зловонное что-то капает. Это такой образ советского человека, у которого всегда есть две сумки, из которых капает зловонное. Но при этом Стальная птица летает, ничего не сделаешь. Стальная птица – это символ военной мощности, милитаристской несгибаемости и мощи, даже какого-то научного прорыва. Но при всем при этом это нечеловеческое существо, живущее по нечеловеческим законам. Ну а «Золотая наша Железка» – это попытка адаптации такого текста к цензурным условиям.

Кстати говоря, шарашка для многих была соблазном. Солженицын тяжело преодолел этот соблазн в «В круге первом». Есть ощущение, что, как это сказано в том же «Истребителе»: «У страны есть два варианта устройства: либо 90% катают тачку, а 10%  изобретают ракету. Либо 100% катают тачку». Никакого третьего здесь не дано: это империя, она так устроена. Поэтому, к сожалению, шарашка – это тоже форма сотрудничества с дьяволом, но самая мягкая из этих форм. Вот Аксенов в «Золотой Железке» с этим сквитался.

Надо понимать и то, что для подавляющего большинства советских технократов (для условных Приваловых) эта Железка действительно была какое-то время золотой. Золотой не в смысле доходов, не в смысле встроенности в иерархию, не в смысле пайков, а золотой в смысле общения. Клуб «Под интегралом», где, на минуточку, состоялось единственное публичное выступление Галича в Советском Союзе, было в Новосибирском Академгородке, который ковал кадры для этих самых шарашек. Конечно, получилось так, что он тогда ковал кадры для Силиконовой долины, но он об этом тогда не догадывался. 

Вот такая печальная история. К сожалению, это тоже форма договора с дьяволом, договора противного, договора неприятного.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Согласны ли вы, что Кабаков, будучи учеником Аксенова, шел по пути мачо-Хемингуэя, но под конец жизни занял примиренческую позицию?

Нет. У него не было примеренческой позиции. И консерватизм Кабакова был изначально, как и в случае Новеллы Матвеевой, формой неприязни к нуворишеству. Я писал об этом, и довольно точно об этом написала Татьяна Щербина. И Кабаков уже в 90-е годы никаких иллюзий не питал по поводу этой перестройки, он и к советской власти сложно относился, а ведь то, что началось в 90-е, было советской властью минус электрификация всей страны, минус просвещение, минус социальное государство. В остальном это была такая же советская власть, и ее очень быстро стали осуществлять бандиты, эстетика которых мало отличалась от советской. «Сердца четырех» Сорокина, которые написаны как раз о 90-х годах,— это…

Как вы относитесь к роману «Бумажный пейзаж» Василия Аксенова?

«Бумажный пейзаж» – это такая ретардация. Это замечательный роман про Велосипедова, там героиня совершенно замечательная девчонка, как всегда у Аксенова, кстати. Может быть, эта девчонка самая очаровательная у Аксенова. Но сам Велосипедов не очень интересный (в отличие, скажем, от Малахитова). Ну и вообще, такая вещь… Видите, у писателя перед великим текстом, каким был «Остров Крым» и каким стал «Ожог», всегда бывает разбег, бывает такая «проба пера».

Собственно, и Гоголю перед «Мертвыми душами» нужна была «Коляска». В «Коляске» нет ничего особенного, nothing special. Но прежде чем писать «Мертвые души» с картинами русского поместного быта, ему нужно было на чем-то перо отточить. И…

Что вы можете сказать о творчестве Анатолия Гладилина?

На меня самое сильное впечатление производило «Евангелие от Робеспьера». Я вслед за Львом Аннинским считал, что это лучшее его произведение, хотя на него была исчерпывающая пародия «Робеспьер прохилял в Конвент», но это не совсем так. Это глубокое сочинение. Ну и «Хроника времен Виктора Подгурского», конечно же… Рано он очень созрел. Мне больше всего нравился «Меня убил скотина Пелл», такой памфлет замечательный про журналы и полемику «Континента» и «Синтаксиса». Он, конечно, был замечательно тоже быстроумный человек. Мне кажется, что стилистически он уступал Аксенову, и Катаев несколько поспешил, называя его мовистом. Мне кажется, что стилистически он довольно стерт. Но все-таки…

Чем интересен сборник «На полпути к луне» Василия Аксенова?

Тем, что новеллистика Аксенова — это вообще самое лирическое, самое прямое выражение его душе; лучшее, что он написал. Я, конечно, «Ожог» и «Остров Крым» ставлю выше всех его романов, очень высоко ставлю «Кесарево свечение», как такой экспериментальный метароман, такой великолепный; очень люблю «Редкие земли» — больше, чем первые две части трилогии детские. Я позднего Аксенова вообще люблю, и, конечно, «Негатив положительного героя» — гениальный сборник. Потрясающее стихотворение в прозе «Досье моей матери» — как он читал, вот это «И подыхаю со скуки…». Ох, какой страшный текст и как здорово написан. Но ранние его рассказы люблю чрезвычайно, и они добрые. Там Аксенов не пережил еще…

Каково ваше мнение о творчестве Анатолия Алексина?

Я с Алексиным был немного знаком. Я интервьюировал его в Израиле (по-моему, в Тель-Авиве). Но знал я его еще по России. Как и большинство русских советских писателей, Алексин пережил свой творческий пик в 70-е годы. Надо сказать, что в 70-е годы все писали лучше всего: и Аксенов, и Вознесенский, Коваль, ну и Алексин.

Алексин был чистый young adult. Это не для детей и это не для взрослых. Это для подростка, который решает для себя тяжелые нравственные вопросы. Самым любимым произведением самого Алексина у него был «Поздний ребенок». Мне очень нравилось «А тем временем где-то», из которой Васильев сделал блистательную картину «Фотографии на стене» (и благодаря песням Окуджавы, и благодаря…

Что печального в книге «Скажи «изюм»» Василия Аксенова?

Ну что вы? Наоборот, «Скажи изюм» — это книга освобождения, в том числе освобождения от родины, от ее гипнозов, но это все-таки книга, которая из драмы и из травмы отъезда делает праздник. Очень депрессивны были последние советские сочинения Аксенова. Депрессивен был «Остров Крым» с его абсолютно трагическим финалом, депрессивен насквозь был «Ожог» (он говорил: «Сам я его разлюбил, это истерическая книга»), абсолютной депрессией проникнуты «Поиски жанры», и прорыв, счастье вдруг, когда он перестал соблюдать тысячу условностей, улетел на свободу — эстетическую и политическую,— это, конечно, «Скажи изюм». Это книга, которая остается некоторым призывом к самому себе: «Скажи…