Да, можно так сказать. Потому что они, во-первых, написаны подряд. А во-вторых, «Золотая наша Железка» – это, в общем, повесть о шарашке, которую Аксенов предполагал напечатать. Она в «Юности» уже была набрана, но в последний момент запрещена.
«Стальная птица» – это повесть о Советском Союзе, я так понимаю эту вещь. Казалось бы, очень многие люди, глубоко понимающие Аксенова, интересующиеся им, обходят «Стальную птицу». Это повесть 1965 года, повесть глобального разочарования Аксенова в каких-то иллюзиях сосуществования. После 1963 года ему все, по-моему, стало понятно. Он предпринял такую смехотворную попытку компромисса, написав статью в «Правде». Ему потом всю жизнь ее припоминали: статья довольно наивная, но, в общем, ничего дурного в труде «со всеми сообща и заодно с правопорядком» нет. Просто пока ты хочешь трудиться сообща, тебе незаметно подменяют душу и мотивацию.
К 1965 году у Аксенова никаких иллюзий не осталось. Он начал понимать, что перед ним. Он понял, что перед ним, может быть, сверхчеловеческий, но бесчеловечный проект. Поэтому финал книги, когда Стальная птица перед отлетом начинает извлекать свои страшные слова, весь этот абырвалг («Фр-фр», «Грр», и так далее), – это, конечно, полная дискоммуникация, полный отказ от сосуществования с советской системой, а в написанном тремя годами позже «Рандеву» – уже и с Российской Империей. Аксенов к 1968 году все для себя понял. И Прага не была для него сюрпризом. И то, что он после Праги ушел в длительный запой, не было для него следствием шока: это было для него следствием худших опасений.
Ну а «Золотая наша Железка» – это прощание с иллюзиями шарашки, с представлением о том, что в Советском Союзе можно было выполнять госзаказ и быть при этом морально свободным. Вообще Советский Союз был нашей Стальной птицей, был Золотой нашей Железкой. Помните, когда там Стальную птицу, этого страшного персонажа, обитающего в лифте высотного дома, врач кладет на операционный стол. Он видит, что вся структура, вся ткань его организма устроены не по-человечески. Что это не живое существо; вернее, живое, но не органическое.
Да, в Стальной птице есть свое очарование: помните, у него два мешка, в одном мясо, в другом рыба, и из обоих зловонное что-то капает. Это такой образ советского человека, у которого всегда есть две сумки, из которых капает зловонное. Но при этом Стальная птица летает, ничего не сделаешь. Стальная птица – это символ военной мощности, милитаристской несгибаемости и мощи, даже какого-то научного прорыва. Но при всем при этом это нечеловеческое существо, живущее по нечеловеческим законам. Ну а «Золотая наша Железка» – это попытка адаптации такого текста к цензурным условиям.
Кстати говоря, шарашка для многих была соблазном. Солженицын тяжело преодолел этот соблазн в «В круге первом». Есть ощущение, что, как это сказано в том же «Истребителе»: «У страны есть два варианта устройства: либо 90% катают тачку, а 10% изобретают ракету. Либо 100% катают тачку». Никакого третьего здесь не дано: это империя, она так устроена. Поэтому, к сожалению, шарашка – это тоже форма сотрудничества с дьяволом, но самая мягкая из этих форм. Вот Аксенов в «Золотой Железке» с этим сквитался.
Надо понимать и то, что для подавляющего большинства советских технократов (для условных Приваловых) эта Железка действительно была какое-то время золотой. Золотой не в смысле доходов, не в смысле встроенности в иерархию, не в смысле пайков, а золотой в смысле общения. Клуб «Под интегралом», где, на минуточку, состоялось единственное публичное выступление Галича в Советском Союзе, было в Новосибирском Академгородке, который ковал кадры для этих самых шарашек. Конечно, получилось так, что он тогда ковал кадры для Силиконовой долины, но он об этом тогда не догадывался.
Вот такая печальная история. К сожалению, это тоже форма договора с дьяволом, договора противного, договора неприятного.
