Фраза Дюма мне импонирует, поскольку история, во всяком случае в литературе, существует не для того, чтобы её аккуратно воспроизводить, а для того, чтобы видеть в ней наиболее эффектные конструкции. Что касается вешания государственных интересов, то есть использования истории — по формуле, кажется, Покровского — как политики, опрокинутой в прошлое, то это, конечно, не нравится мне. Но тут с этим, я боюсь, ничего не поделаешь. Эта участь истории такова, что она с каждым новым правителем получает новое освещение (и не только в России, к сожалению).
Да, действительно история используется как гвоздь, на который в данном случае вешают даже не национальные интересы, а вешают оппонента. Это такая российская традиция. Объективная история здесь никогда не интересовала никого. И может быть, кстати, в этом смысле это лишний раз доказывает любимую мою мысль о том, что есть историография, есть источниковедение, а сама по себе история если и станет когда-либо строгой наукой, то не ранее, чем все-таки мы уловим её механизм, не ранее, чем она получит прогностическую функцию.
Мне кажется, что моя теория циклической истории, по крайней мере в России, она имеет некоторый прогностический вес, но только в том смысле, в каком это приложимо к России. За её пределами история не является кругом. Например, в Америке она является синусоидой, в Европе — более сложной кривой, где-то — точкой (например, как мне кажется, на исламском Востоке). Но, по большому счету, не постижима пока, не написана ещё история с точки зрения её алгоритмов. Ближе остальных к этому подошел Тойнби, но его циклическая теория тоже регулярно подвергается критике. Поэтому, ничего не поделаешь, история — это пространство свободных интерпретаций. Пока этим занимаются художники — все хорошо. А когда занимаются политики — тогда уже святых выноси.
