Ну, видите ли, «Что делать?» — это текст, о котором каждый имеет право высказываться в меру своего вкуса. Я очень люблю Михаила Викторовича Ардова. Это один из наиболее уважаемых мною мемуаристов, замечательный, по-моему, священник, просто по нравственным своим качествам, насколько я могу об этом судить. О ересях, об отношении его к РПЦ, о том, насколько законно он получил своё священство,— это давайте… Все эти сложности хиротонии и прочих внутренних дел обсуждают люди, которые действительно принадлежат к Церкви, причём именно к иерархам. Я могу об Ардове судить как о писателе и критике. Писатель он хороший.
Что касается «Что делать?». Я довольно много писал об этой книге. «Что делать?» — это такой русский «Код да Винчи», очень зашифрованное произведение, очень эзотеричное, закрытое. И конечно, подробный его анализ впереди. Я говорил о том, что там есть огромные цифровые вставки, цифры, которые совершенно не мотивированы и не нужны, которые, безусловно, являются какой-то шифровкой Чернышевского. Мы многого не знаем и о его связях, и о его шифрах, и о действительных его контактах с Лондоном и так далее. Но одно мы знаем точно: художественное произведение следует судить по тем законам, которые признаёт над собой автор.
Чернышевского не интересовала в данном случае художественность. Чернышевского интересовала провокативность. Как роман-провокация — жёсткий, иронический, парадоксальный — «Что делать?» выполняет свою миссию: он заставляет думать. Кроме того, а что делать-то? Делать себя. Ответ абсолютно прямой. Единственная революционная деятельность, которую одобряет и к которой призывает Чернышевский, направлена на самовоспитание. И конспиративный, конспирологический кружок — вроде того, к которому принадлежит Рахметов,— это всего лишь оптимальная среда для такого самовоспитания.
У меня в «Остромове» один герой высказывает мысль, что никакого тайного общества у масонов нет, но, воспитывая своих членов, мы полагаем нужным внушать им идею о тайном обществе — просто это их мотивирует. Ну, это интересно, в это интересно играть. Точно так же мне кажется, что и идея «Что делать?» к этому сводится: тайные кружки вроде тех, к которому принадлежит Рахметов,— это прекрасная среда для самовоспитания нового человека.
Кроме того, «Что делать?» — это единственная русская настоящая семейная утопия. У Чернышевского есть важная мысль, что пока в России существует семья в её традиционном виде и в этой семье правит домострой, никакой социальной свободы быть не может; если вы хотите реформировать общество, вы должны начинать с реформы семьи. И надо вам сказать, что в 1860-е годы в России это было достаточно распространённой практикой: треугольники Шелгуновых и Михайлова, у Герцена (но там вообще был многоугольник), у самого Чернышевского — Добролюбов был его «счастливым соперником», и мы это знаем. Я уже не говорю о коммунах, типа слепцовской, и о достаточно вольных отношениях внутри кружка народовольцев. Это всё подробно освещено у Трифонова в «Нетерпении», и все эти дискуссии о пользе и вреде промискуитета там тоже есть.
Видите ли, это совершенно глубокая и точная мысль. Пусть тот же Герцен называет, так сказать, «фаланстером в борделе» (сон Веры Павловны), а не был борделем, простите, русский политический Лондон? Среда, где Герцен и Огарёв были влюблены в жён друг друга,— это, можно сказать, гораздо лучше, что ли, чем утопия Чернышевского? Дело в том, что эта утопия не на пустом месте стоит. Ещё Пушкин в записке «О народном воспитании», за которую, по его выражению, «ему вымыли голову», доказывал, что воспитывать детей в семьях — это значит постоянно внушать им понятие о рабстве, видеть картины рабства; оптимальная форма воспитания для детей — лицей, закрытая школа, лучше бы всего под государственным патронатом. Ну, с этим можно спорить. Всем нам свойственно, так или иначе, понимаете, абсолютизировать свой опыт. Как говорил Солженицын: «Каждый из нас понимает ту часть правды, в которую упёрся рылом».
Но как бы то ни было, для меня совершенно очевидно, что без разрушения традиционных форм жизни — учёбы, работы, семьи — ни о какой социальной революции говорить невозможно. И конечно, речь идёт не о том, чтобы, как в романе Чернышевского, герой, узнав об измене жены, говорил ей в обязательном порядке «Прежде я тебя только любил, а теперь уважаю», но в семье должны появиться равные права, должны появиться образованные и работающие женщины; женщина должна иметь право выбора, она не должна быть рабыней мужа, ну и так далее. Все эти утопические положения Чернышевского осуществились.
И Ленин не просто так ведь ладил свою семейную конструкцию, в которой жена — это прежде всего коллега, единомышленник и товарищ, а вовсе не кухонная рабыня и не мастер, не менеджер по обеспечению быта. Я уж не говорю о том, что Ленин и сам довольно долго существовал в ситуации треугольника, и никому от этого плохо не было: в одном купе ехали Ленин, Инесса и Надежда Константиновна.
Это не значит, что я призываю к промискуитету. Я вообще сейчас анализирую концепцию Чернышевского. Но концепция Чернышевского вот такова: без радикального разрушения всех институтов этого общества ни о каком антропологическом перевороте говорить нельзя, а без антропологических перемен все социальные свободы упадут на камень. Поэтому я не считаю роман «Что делать?» плохим, я считаю его умным и парадоксальным.
