Это конфликт, главным образом, вокруг статей Солженицына типа «Образованщина» и «Наши плюралисты» и гениальной, на мой взгляд, полемической реплике Синявского «Чтение в сердцах». Мне ужасно нравится её название, потому что «чтение в сердцах» — это одновременно попытка рентгеновским оком проницать сущность собеседника, и одновременно озлобленное, пристрастное чтение. «Солженицын эволюционирует и необязательно по направлению к небу»,— сформулировал Синявский в 1974 году. В открытом письме Солженицыну он пишет: «Не стал бы я блажить, если бы это не вводило людей во многие соблазны». Речь идет именно об этих двух твердынях 70-х годов: лагере Сахарова и лагере Солженицына. До сборника «Из-под глыб» эти люди чувствовали, что находятся в одной лодке. Репрессии одинаково касались левых и правых.
Но потом конфликт стал назревать, разрастаться. На свободе, в эмиграции, он стал и вовсе непримиримым. И раскол Синявского и Солженицына — это раскол Синявского с Максимовым прежде всего, раскол «Синтаксиса» с «Континентом». «Синтаксис» и был создан для того чтобы противостоять «Континенту». Занятно, что Бродский был в этом конфликте на стороне «Континента», печатался там. Потому что «бог на стороне больших батальонов»: ему нравилось, когда всего много, и этот батальон был большим. Маленький отважный «Синтаксис» кусался очень глубоко, но, как правильно совершенно Гладилин это изобразил — это была полемика журнала «Вселенная» с журналом «Запятая».
Что касается существа этой полемики, то совершенно очевидно, что Синявский отстаивает право человека, как он пишет, «по-своему любить свою родину», и этого права нельзя отнимать. Право на свободу самовыражения и право, как выражается Розанова, «не гнаться за лидером». Естественно, что позиция Синявского мне ближе, не говоря уже о том, что «при всей масштабности солженицынского таланта,— справедливо замечает Розанова в недавнем интервью,— проблемы со вкусом там начались очень рано», уже в 60-е годы. Гению вкус не обязателен, конечно, но тем не менее. И самое главное: ненависть, нелюбовь Солженицына к интеллигенции — это отчасти проявление некоторых, довольно печальных комплексов. Осознание того, что на фоне этой интеллигенции он может быть не вполне совершенен.
У меня есть ощущение, что Солженицын как писатель (по крайней мере, в 70-е годы), не только не превосходит Синявского как писателя (который все свое лучшее написал во второй половине 60-х и в 70-е), но и уступает ему. Прозрения Синявского в гоголевской книге, прозрения его в «Иване-дураке» и, конечно, его поразительной смелости книга «Спокойной ночи» (художественной смелости, прежде всего),— мне кажется, что на этом фоне «Красное колесо» буксует, как выразился один из проницательных критиков. Для меня Синявский — фигура, совместимая (не знаю, насколько можно их совместить), сопоставимая с Солженицыным. Это два необходимых полюса русской культуры. Правильно совершенно сказала в свое время Наталья Борисовна Иванова: «Эти два бородача задавали нравственные координаты». И их одновременное, синхронное присутствие в культуре было чрезвычайно важным. Как два полюса, как восток и запад, которые не отменяют друг друга. И каждый волен ориентироваться на свой опыт.
Мне кажется, что Синявский был в гораздо большей степени европейским писателем, в гораздо большей степени модернистом, и кроме того, он эволюционировал, он менялся тоже. И он-то как раз эволюционировал в сторону усложнения, усовершенствования, разнообразия приемов. Хотя и ранняя проза Синявского — например, «Гололедица» — мне представляется безупречной.
