Войти на БыковФМ через
Закрыть

Как вы понимаете теорию Мережковского о Третьем Завете? Верно ли, что необходимость такого завета в том, что прогресс, вскоре приведёт к полной автоматизации, и подавляющему числу населения Земли нечем будет заняться, кроме как искусством?

Дмитрий Быков
>250

Ну, во-первых, этого не будет. Так, чтобы люди занимались искусством поголовно — к сожалению, до этой утопии, до этой Касталии в планетарном масштабе мы не доживём (если она будет вообще). Искусством будут заниматься те немногие, кто к этому способный. И даже наслаждаться искусством, пассивно им интересоваться будет всегда сравнительно небольшой процент населения — ну никак не больше пятой части, по моим данным.

Идея Третьего Завета связана с другим. Человек, безусловно, эволюционирует. И чем более он эволюционирует… Вот главная линия эволюции, как мне кажется, она направлена всё-таки прочь от имманентности, от данности к рукотворности. Человек всё больше эмансипируется от того, что ему дано, и всё больше становится тем, что он сам из себя делает. Поэтому, если на ранних, на первых ступенях истории действительно доминировал закон… Ну, у Франса, кстати, в «Острове пингвинов» об этом есть: «Господь существенно подобрел». Дальше — милосердие. А ещё дальше — искусство. То есть человек всё больше творит искусственный мир («искусственность» и «искусство» — это неслучайно однокоренные слова), человек всё больше становится творцом своей судьбы и своего мира.

Мне, кстати, довольно близка идея Веллера о том, что человек рождён уничтожить и пересоздать мир. Уничтожить — потому что стремится к предельному действию, а пересоздать — потому что ему будет негде жить. Конечно, мир надо пересоздавать. И в псалмах есть замечательная мысль, очень любимая Окуджавой: «Господи, не оставляй творение рук Своих!» (по-моему, это 137-й псалом). Творение — это не вспышка, не одномоментный акт, а это процесс. Господь продолжает творить мир. Ну и человек должен стать таким творцом мира. Вот к этому всё и идёт.

Поэтому Третий Завет — это завет творца, завет искусства, культуры. Чем дальше человек живёт, тем больше, конечно, процент искусства в его жизни и тем больше он будет заниматься перетворением, а не просто использованием. Такова моя концепция. И так думает Мережковский, так думают все. Ну, все, кто над этим задумывается, начиная с Ницше, который сверхчеловека задумывал именно как творца, а не как белокурую бестию, потребителя и воина. Для Заратустры новый человек — это именно человек творящий. Поэтому для меня сама по себе идея Третьего Завета — она и актуальна, и близка. Но трагедия XX века в том, что он действительно очень сильно скомпрометировал век XIX, отбросил на него тень. Понимаете, Новелла Матвеева лучше всего об этом сказала:

«…Ждала Даная,
Что хлынет ливень золотой,
А ей в лицо — вот честь иная!—
Плеснули серной кислотой».

Действительно, мы ждали, что настанет век творчества, развития и благодати, а вместо этого случился век чудовищных массовых убийств. Но это не значит, что предпосылки скомпрометированы. Я думаю, что XXI век попробует подхватить выброшенное знамя, выбитое знамя, и люди, у которых не получилось ничего на путях массового общества, попробуют самоорганизоваться иначе. Это может быть социальная сеть, во что я не очень верю как в перспективу. А может это быть всё-таки какая-то такая система общества, при которой дураки и творцы просто не будут пересекаться, при которой… Ну, вот те две ветки, о которых пишут Стругацкие или о которых писал ещё Уэллс.

Идея в том, чтобы создать идеальное общество. Это мечта Мережковского как раз — такое общество. Идеальное общество — это не то общество, где все стали мыслителями и творцами. Нет, это то общество, где дураки перестали мешать мыслителям и творцам. Ну, значит, видимо, где дураки получили свою «жвачку для глаз», своё, условно говоря, политическое устройство и свои задачи, а творцы просто ушли из их поля зрения, научились выпадать из их зрения и строят свой мир одновременно.

У меня есть такое подспудное представление, что мы и сейчас уже живём рядом с так называемой тёмной материей, то есть рядом с огромным количеством людей, которых мы не видим. Ну, просто нашего восприятия недостаточно, чтобы их увидеть и почувствовать. Иногда к нам выпадают оттуда какие-то люди, но в основном они научились стирать себя из нашего восприятия. Вот это, кстати, тема моей следующей книги. Я думаю, что сосуществование рядом мира умных и мира дураков — это и есть божественный замысел. Не то что агнцы возлягут с волками (есть у нас такой намёк в Библии), но агнцы будут пастись отдельно от волков. И в мире есть для этого все возможности. «Под небом много места всем».

Вот это и будет Завет Культуры. Просто Завет Культуры не для всех. Я вам должен сказать, что ведь и христианство очень не для всех. Разговоры о том, что христианство универсальное — это такой демократизм, Христу обычно не свойственный. Христос не демократ. Он, конечно, и не элитарий, но просто христианство не для всех. Не нужно вот так думать, что сейчас придёт Бог, укажет всем путь — и все по этому пути побегут. Тоже грех себя цитировать, но у меня были стихи такие:

«Христу повезло на самом деле.
Обычно пропорция другая:
Двенадцать предали — один остался.
Да думаю, что так оно и было».

Вот есть у меня подозрение, что любые попытки даже самое лучшее учение распространить на всех и сделать универсальным — они губительны. Мне кажется, что человечество научится жить, научится быть разным. Вот в этом и заключается один из признаков нового Культурного Завета.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Кто из российских писателей способен внушить желание жить?

Геннадий Головин (не путать с Эженом Головиным, явлением совершенно другой природы). Геннадий Головин был писателем очень странной судьбы. Родился, как и Саша Соколов, в дипломатической семье – по-моему, в Канаде. Жил всю жизнь в России, мало кто его знал. Но на уровне языка – это чудесное явление абсолютно.

Если мне надо зарядиться здоровой злостью и энергией борьбы, то Веллер, конечно. В особенности «Дети победителей».

Естественно, что Головина печатала «Юность», его более-менее знали семидесятники. Но, как и многие авторы той поры, он канул в начале Перестройки. А вот у Веллера есть рассказ, который лучше всего описывает психологию людей 1947 года рождения: мы дети…

Как вы думаете, концовка «Темной башни» Стивена Кинга — это отсылка к притче Ницше о вечном возвращении и к мифу о Сизифе?

Миф о Сизифе, абсурдность человеческого бытия не имеет ничего общего, я уверен, с «Темной башней». Потому что миф о Сизифе доказывает бессмысленность и героизм человеческого существования, а «Темная башня» Кинга доказывает конечность и замкнутость мира, его какую-то странную интуицию о том, что пройдя путь, возвращаешься к началу. Это та же мысль, что и у Стругацких падающие звезды: это люди, которые упали с края мира, но попали в него же. Так мне кажется. Хотя я не исключаю, что Кинг читал Ницше, но, наверное, он его весьма поверхностно усвоил, как вся американская массовая культура. Я помню, как Шекли говорил мне в интервью: «Ницше — хорошее чтение для 14 лет. В 15 его читать уже…

Что вы думаете о теории Романа Михайлова о том, что все старые формы творчества мертвы, и последние двадцать лет вся стоящая литература переместилась в компьютерные игры? Интересна ли вам его «теория глубинных узоров»?

Я прочел про эту теорию, поскольку я прочел «Равинагар». Это хорошая интересная книжка, такой роман-странствие, и при этом роман философский. Нужно ли это считать литературой принципиально нового типа — не знаю, не могу сказать. Каждому писателю (думаю, это как болезнь роста) нужна все объясняющая теория, за которую он бы всегда цеплялся. Неприятно только, когда он эту теорию применяет ко всему, и о чем бы он ни заговорил, все сводит на нее. Помните, как сказал Вересаев: «Если бы мне не сказали, что предо мной Толстой, я бы подумал, что предо мной легкомысленный непоследовательный толстовец, который даже тему разведения помидоров может свести на тему любви ко всем». Слава богу, что…

Можно ли сказать, что книга Айзека Азимова о роботах «Я, робот» продиктована идеями Фридриха Ницше?

Конечно, продиктована. Надо сказать, что любимым писателем Шекли, Азимова и, уж конечно, Кларка был в детстве Ницше. Потому что он предугадал эру, когда человек шагнет за пределы обязательного, когда он станет хозяином своей судьбы. У Ницше очень много мыслей о том, что человек рожден пересоздать себя. Его формулировка: человек — это усилие быть человеком. И вот эта идея пересоздания, идея скачка, прыжка,— она удивительно точно почувствована его интуицией. Иной вопрос — конечно, на этом пути есть риски. Но, как правильно совершенно сказал Томас Манн о том же Ницше: «Если эта нация не умеет ценить своих титанов, пусть она их больше не производит».

Очень симптоматично, что Ницше…

Почему роман Дмитрия Мережковского «14 декабря» остался практически незамеченным? Согласны ли вы, что это был бы лучший сюжет для экранизации про декабристов?

Это гениальный роман, вся вторая трилогия «Царство зверя» (где «Павел Первый», «Александр Первый» и «14 декабря») — это гениальная трилогия, но сказать, что она была незамечена — помилуйте! За «Павла Первого» был судебный процесс, а «14 декабря» — один из самых переводимых и обсуждаемых романов 1910-х годов. Это просто сейчас, вне этого контекста, он утрачен, а это сложное было время. Поэтому естественно, что людям Серебряного века он говорил очень многое.

Это как бы мы не дорастаем до уровня Мережковского 1910-х годов. Читать «Христос и Антихрист» мы можем, это раннее произведение, пафосное и напыщенное. И то мы предпочитаем роман Алексея Толстого «Петр Первый», почти целиком…

Если вы считаете, что власть исповедует философию Розанова, то что нужно сделать населению России, чтобы перейти на философию Мережковского?

Ничего нельзя сделать. Нельзя из Розанова сделать Мережковского. Розанов очень гибок, он очень пластичен, он может быть всем, но быть Мережковским он не может, потому что он другой, и приоритеты у него в жизни другие. Розанов любит «свинью-матушку». Почитайте — «та свинья, которая сидит под скульптурой Трубецкого Александр III»; «широкий толстый зад», «мы любим толстый зад». Что можно говорить? Розанов никогда бы не поверил в тот завет культуры, который предлагает Мережковский, новый завет, он никогда бы не поверил собственно в теократическую утопию Мережковского, потому что для Розанова Мережковский слишком книжный, он для него маменькин сынок. Он думает, что он знает…

Почему Мережковский пришел в отчаяние, когда Брюсов на вопрос, верует ли он в Христа, ответил «Нет»?

Да понимаете, Мережковский был достаточно умный человек, чтобы не приходить в отчаяние из-за глупостей, сказанных Брюсовым.

Брюсов был человек не очень умный, это верно. Он человек очень образованный, очень талантливый. На мой взгляд, в некоторых своих стихах просто гениальный.

Брюсов — гениальный поэт садо-мазо. Садомазохизм — его ключевая тема. Тема насилия, неизбежно сопряженного с властью, тема насилия в любви — это его ключевые темы. Он это всё очень хорошо выражал. Но у него и со вкусом обстояло плохо, что видно по его прозе. Зеркало поэта, зеркало качества его стихов — это его проза. Проза у него была, прямо скажем, если не считать «Огненного ангела» и нескольких страниц из…

Можно ли назвать Мережковского русским Ницше? Верно ли, что противопоставление природы и культуры, органики и искусства — есть фашизм?

Конечно, это некоторые пролегомены к фашизму. Впервые это противопоставление (такой quantum satis) появляется, конечно, у Шпенглера в «Закате Европы», во втором томе особенно. Я Шпенглера очень не люблю, потому что само противопоставление цивилизации и культуры, которое назрело тогда, о котором многие говорили,— это, мне кажется, глупость. Я думаю, что два человека — Шпенглер и Гумилёв — больше всего сделали для того, чтобы эта глупость вкоренилась. Дикость и варварство стали этим людям казаться утверждением самобытности, пассионарности, усталости от цивилизации.

Вспомним, когда Курт Ван в начале «Городов и годов», в начале войны кричит Андрею Старцову: «Всё, Андрей,…