Из всех последней трилогии Нагибина – «Дафнис и Хлоя», «Встань и иди» и «Золотая теща»… Так вот, из всего этого я больше всего ценю «Дафниса и Хлою» – мне кажется, это история его отношений с Машей Асмус, которая там названа Дашей. Это потрясающая история, потрясающая повесть, написанная на пределе исповедальности. Кстати, это лучшее, что написано на русском языке об эротике, мне кажется. Еще к этому примыкает ранняя сравнительно вещь «В те юные годы» про Оську Роскина. Все, что сказано об этой прекрасной, удивительной генерации, об этом поколении русских модернистов 40-го года, это поколение ифлийское вообще самое интересное. И для этой молодежи любовь (даже физическая) была огромной школой, как для всякого модерниста, была глубоким средством познания себя и другого. «В те юные годы» прекрасная повесть, просто прекрасная.
Вот в Нагибине мне дороже всего эта его принадлежность к модернистам 1940 года, поколению ифлийцев, среди которых самыми яркими людьми были, конечно, Слуцкий и Самойлов, а также примыкающий к ним Львовский. Львовский многого не написал, но в 70-е в драматургии почти все договорил. А я еще его и лично знал, он был, конечно, гениальным человеком. Вот «Дафнис и Хлоя» – моя любимая вещь у позднего Нагибина.
«Моя золотая теща» – это история про другое, это история про мучительную влюбленность в тещу в одном из нагибинских браков. Причем такого вожделения физического, нежели платонического. Это, скорее, была страсть, нежели умиление и обожание. Но написано это здорово, написано это с потрясающей физиологической достоверностью и личной откровенностью. Тип самой этой тещи советской, жены вельможи, советской жены патриция там замечательно дан.
Но видите, мне все равно представляется, что Нагибин… это тот случай, когда я не совпадаю с большинством его поклонников. Я не считаю, что Нагибин силен только пластически. Я считаю, что он гениальный социальный мыслитель. И дневник это показал. Вот в «Дафнисе и Хлое» есть мысль бьющаяся, живая, очень сильная. В «Теще» этой мысли я не вижу, на поверхности я ее не наблюдаю. Может быть, в подсупдном течении романа она и есть.
Я вообще считаю, что Нагибин – это неоцененный, великий автор, автор, конечно, скорее, западной школы. Трудно сказать, кто его непосредственный предшественник. Их много, но в наибольшей степени это, конечно, Ремарк, которого они читали вовремя. Они вообще ведь были западники. Филологически он наследует Джойсу, хотя его любимым автором были Музиль. И он считал, что роман века – это «Человек без свойств». Я так не думаю, грешным делом. Но Нагибину был дорог сам музилевский дискурс – это сочетание эссеистики и прозы: с одной стороны, невероятная выразительность прозы, а с другой – потрясающая точность прицельная, как клювом ударена, его эссеистичной, философской части.
Кстати говоря, Андрей Добрынин покойный, который был для меня старшим другом любимым и во многих отношениях ориентиром. Мы политически с ним расходились очень сильно, а эстетически он был мне ближе всех – из людей, одновременно пишущих со мной. И как бы мы ни расходились, мы друг друга уважали всегда. Я это просто знаю. Добрынин лучшей книгой двадцатого века считал «Душевные смуты воспитанника Терлеса». Он любил и прозу, кстати говоря, Рильке, тоже высоко ее ставил. Правда, «Терлес» – не единственная малая проза Музиля.
Эти тексты сформировали не только Нагибина, они и Улитина сформировали, хотя и с совершенно другой стороны. Вот были три повести Музиля, которые Добрынин всегда считал лучшими: «Человек без свойств» я прочел – прочел с восхищением, но одновременно и со скукой. Это бывает. Помимо «Душевных смут воспитанника Терлеса» это книжки «Соединения» и «Три женщины». Их, собственно, Добрынин выделял.
А что касается «Душевных смут воспитанника Терлеса»… В чем их сущность? Это экспрессионистский роман – то, чего практически нет в литературе, скажем, нулевых годов. Это первая такая книга. Потому что экспрессионизм начинается позже. Музиль в некотором смысле забежал вперед. Я думаю, что и «Человек без свойств» – это в какой-то степени роман будущего; роман, до которого мы еще не доросли. Но вот это сочетание саморазоблачительной философии и поразительной точности описания присуще Музилю в эксклюзивной степени, конечно. Я думаю, что Томас Манн, про которого Музиль говорил, что в нем есть некоторая примесь массовой культуры… Мне кажется, что Томас Манн несколько заслонил от нас три фигуры немецкой прозы, которые ничуть ему не уступают, а в некотором отношении даже его и превосходят, потому что, в отличие от Томаса Манна, они не переживали националистических заблуждений, будучи слишком умны.
Первая такая фигура – это Генрих Манн, который в «Верноподданом» все предсказал. Его рассказы, новеллы его, а его «Учитель Гнус» – это просто высочайший класс. Вторая такая фигура – это Музиль, а третья – это Лео Перуц. Перуца называли автором прозы слишком увлекательной, мистической, таинственной, но Перуц (по крайней мере, в «Маркизе де Боливаре» предложил лучшую – здесь я за свои слова отвечаю – сюжетную схему немецкой прозы двадцатого века, когда предсказания начинают организовывать реальность, когда наблюдатели формируют картину мира.
«Маркиз де Боливар» – это просто настолько прихотливо, точно, математически построенный роман, что в свое время его перечитывание меня захватывало очень сильно. Ну и конечно, «Снег святого Петра», «Мастер Страшного суда», «Ночью под каменным мостом», – весь Перуц – это удивительная смесь еврейской мистики и немецкого экспрессионизма. Он довел до ума то, что начинал Кафка, многие приема Шницлера усовершенствовал. В общем, лучше, что было в австрийской и немецкой (рискну сказать) прозе – это Лео Перуц. И я его рекомендую всем еще и потому, что это жутко увлекательно, очень страшно. Лео Перуц – подлинно готический автор, но это такой математический ад.
